Сегодня ни ностальгии, ни ревности. Странно всё это. Клавка, Вальдемара жена, на десять лет младше Линды и, судя по фотографиям, в альбоме, может и не красавица, тем не менее, довольно эффектная тётка. Высокая грудь, чуть вздернутые вверх уголки губ… А, вот Линде здесь и сейчас Эндрю совершенно не нужен.
Воспоминания о доме бледнели, уплывали на второй план и меркли в воспалённом сознании.
Значит кратко и компактно: уроки с Машкой – раз, скупаться – два и «дневники» – три. Нет, лучше переставить уроки – раз, «дневники» – два и скупаться самое последнее, чтоб расслабиться и спать спокойно. Там ещё гора посуды в раковине. Вся съёмочная группа ела гигантский пирог с грибами, собранными Вальдемаром в лесу и замороженными им же в морозилке. Надо противень мыть, тарелки, тесто-зараза в духовку выползло; ужин на сегодня лёгенький состряпать… Когда это всё успеть?
Посуда вымыта, мясо для завтрашнего обеда заготовлено, овощи перебраны, позвоночник разламывается, Машенька ластится как котёнок в ожидании «проверки уроков». Она, видимо, согласна на замечания по «некачественной» подготовке к школе, но очень хочет, что б Линда хоть час посидела именно с ней. Машка расчесала волосы, заплела их в косу и ходит за группой по пятам, прижимая к животу «алгебру» вверх ногами.
Вот именно алгебры Линде и не хватало! Покойный Глеб Ефимович её преподаватель математики ещё в общеобразовательной школе натянул жидкую «троечку» на выпускном экзамене чисто из альтруистических побуждений. Она и на «троечку» не была готова, молча, языческим истуканом стояла у доски и крутила по сторонам зенками. Эх, предупреждал же Глеб Ефимович! Вот, когда оно бы пригодилось, знание этой самой математики! Как, однако, в жизни всё лихо закручено.
Оказалось Машутка немного заикается. В первый день съёмок этого никто не заметил. Или все знали, и не заметила только Линда? Она повторяет одно слово несколько раз, потом с огромным усилием переходит на следующее. Кажется, наша «школярка» и видит плохо, наклоняется низко над тетрадкой и, чтоб разрезать бумажку, несколько раз проводит ножницами мимо. Но, с какой душой всё это она делает – смотрит Линде прямо в лицо, ловит каждое её слово. Замечательно написала домашнюю работу, всё равно нервничает, мнёт листочек черновика, очень, очень хочет понравиться, ждёт похвалы и надеется, что не «опозорила» свою маму-учительницу. Машенька в сером жакете и старушечьих штанах. Линда начинает себя чувствовать крайне неудобно в своей разрисованной кофте и джинсах с дырками на коленях.
– Машенька, ты умница!
Слабое подобие улыбки недоверия: «Приезжая тётя на самом деле так думает, или для камеры сказала?»
Линда одобрительно кивает ещё раз:
– Ты действительно умница! Я даже не ожидала!
Машенькины тонкие пальчики смыкаются на талии Линды. Она целует всё – нос, щёки, шею…
Господи! Неужели это всё, что ей было надо?!
– Маш, – Линда отодвигается, – а чего это у тебя штаны такие… как сказать… как бы не твои вовсе? Ты же маленькая, тебе нужно что-то весёлое носить, чтоб у тебя самой настроение поднималось и тем более у других.
– Мама… мама… мама говорит, что …что…
Это слышать мучительно.
– Твоя мама говорит, что «дочка учительницы должна быть примером для других детей»? – Линда знает этот текст наизусть. Она его хорошо изучила когда была маленькой, – «Ты должна быть такой, чтоб никто не мог сделать тебе замечания», потому что это «замечание не тебе», а это «замечание» твоей «маме»? Тебя так учили?
– Да!
Сколько в этом «Да!» горечи и отчаяния.
Когда-то мы уже это проходили об «учителях», «весь Город» которых «знал»; о «дочерях» этих самых «учителей», которые должны быть «примером для всех остальных»; о «позоре», «поразившем семью» с той самой секунды, как в семье появилась Линда – «де-е-е-вочка». Она до сих пор ненавидит всё, что касается школы, учителей, учеников, даже от звука школьного звонка у Линды немеют пальцы.
Бедная Машка! Если б она только знала, что с ней будет дальше. Дальше будет в точности как у неё: каждодневные стрессы, неуверенность в себе, жуткое одиночество, потом – чужая жизнь, хронический самообман и несколько выдуманных параллельных миров из которых не всё труднее становится возвращаться.
– Мама… мама не разрешает… не разрешает… не разрешает подстригать волосы, и носить джинсы. Она говорит это «пошло» и «вульгарно». А, я… я хочу «вульгарно и пошло»!