— Ты что казанской сиротой прикидываешься? — заметил ей Ребров. — Бери стул, ложка есть…
— Я уже позавтракала.
— То-то! А не обманываешь?
— Нет, правда! — улыбнулась Надя.
— Ну, коли так, неси добавки.
Надя подошла к печке, положила в тарелку молочной пшенной каши, подала на стол. Взгляд ее встретился со взглядом отца, спокойным, ласковым.
— Как же дальше-то, папа? — Голос ее дрогнул.
— Все будет хорошо, дочка. Отстроим новый дом. Заживем на славу…
Надя несмело улыбнулась, отошла к печке, загремела самоварной трубой.
После завтрака Кондрат уехал в город. Вернулся он только на третий день, перед вечером. К пожарищу подкатил на машине, груженной досками, тесом.
— Подарок тебе, — он подал Наде сверток. — Пожарные получил. Да и ссуду выхлопотал. Теперь только поворачивайся.
От домов и деревьев потянулись длинные тени. На нашесте усаживались куры, на ветлах смолкал птичий гомон. Кондрат пожалел, что так быстро кончился день, а он сделал еще очень мало. С топорами в руках подошли пожилые колхозники, Петр привел комсомольцев.
— Учли, Романыч, твое положение, — поторопился с новостями кузнец. — Пока бригадирить не будешь.
— Тоже обрадовал! — проворчал Чернояров. — Бадейкиным заменили. Горбыль настоял. Мол, человек опытный, не подведет.
— Знаем, как не подведет!..
— Ну теперь уже поздно толковать. За дело пора.
— Показывай, какой дом хочешь строить, хозяин?
Кондрат усмехнулся:
— Хозяин… без угла и крыши…
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
1
До сенокоса дом подвели под крышу, наскоро отстроили и сарай. Теперь Кондрат работал один. Люди с рассвета уходили на косьбу, домой возвращались затемно, усталые. Самое трудное осталось позади. Кондрат настилал полы, делал рамы. Ему помогала Надя. Заходил сюда и Ребров. Он готовил Доски на потолок, сбивал двери.
Однажды пришел Горбылев.
— А ну, хвались новым жильем. — Голос его звучал примирительно, будто между ними ничего и не было.
Он осмотрел обе половины, хлопал ладонью по стенам, ощупывал наличники.
— Что ж, — заключил он, когда осмотр был закончен. — Это тебе не ерунда на постном масле. Только на что тебе, бобылю, такие хоромы большие?
— У меня дочь — невеста!
Надя опустила глаза, затеребила пальцами стружку.
— Скоро кончать будешь?
— Смотри, печи надо класть, окна стеклить, камней для фундамента под печку нет. Может, дашь машину раза два на карьер съездить?
— Сенокос сейчас, занята. — Черты лица Горбылева заострились.
В голосе его Кондрат уловил упрямые потки, но решил не сдаваться.
— Тогда на денек лошадь придется взять.
Ребров, отложив фуганок, прислушался к разговору. Нахмуренные брови Кондрата и недобрый блеск глаз не ускользнули от его внимания.
— Это еще как сказать, — с достоинством проговорил Горбылев. — Если разрешу — возьмешь, а если нет…
— А почему?
— Что ты для колхоза сделал? Ерунду. А людей от дела сколько отрывал?
— Слово, Потапыч, не воробей, вылетит — не поймаешь, — заметил старик. — Сказать — не бревно тесать.
— Вот именно, — поддержала Надя. — От бревна спина болит, от слова — сердце.
Кондрат отошел к верстаку, взялся за рубанок. Стружки колечками посыпались на пол. Лицо его стало бледным, плечи опустились.
«Понятно. Горбылев хочет, чтобы я ушел, не мешал ему». И снова, как в ночь после пожара, им овладело знакомое чувство. Только теперь Кондрат понял, откуда оно пришло к нему, преследовало его в каждой неудаче. «Уйти? А что скажут люди? Варвара?.. Хватит, я сыт по горло. Пусть повоюют другие».
Кондрат не слышал, о чем говорил Ребров, не заметил, как ушла Надя.
2
— Нехорошо ты делаешь, Потапыч, — недовольно проворчал Ребров. — У человека беда, а ты…
— Ерунда все. При чем тут я?
— Зря нос дерешь, отобьют. — Старик пошарил спички, закурил. — Со мной тоже такой грех случился.
— Чем тебе было зазнаваться? — ухмыльнулся Горбылев. — Рваными штанами?
— Э-э, брат! Жизнь прожить — не поле перейти… Случилось это со мной еще до войны. О тебе тогда мы и слыхом не слыхали. Был я в то время не то чтоб начальником, а всего-навсего звеньевым, как твоя Ниловна. Работаю себе год, другой, третий… Стараюсь. Если в соседних колхозах в среднем по двести центнеров снимают, то у нас по триста. Они только к тремстам подбираются, а мы уже за четвертую сотню перевалили. И так дошли до шестисот с гектара. Тут, знаешь, говорить да писать о нашем звене стали. Портрет мой в газете напечатали.