Ребров сощурил глаз, что-то припоминая. Горбылев закурил, искоса взглянул на Земнова. Склонясь над верстаком, он водил по доске фуганком, устилал пол стружками. Лицо его не выражало ни согласия, ни протеста, ни удивления. Оно будто окаменело. Глаза тоже окаменели, потеряли живой блеск.
— Ну да, — спохватился старик. — Писать нам стали с разных концов: так, мол, и так, поделитесь опытом. Мы, известное дело, помогали тем, кто отставал от нас, а сами учились у тех, кто впереди шел. А женщины какие у меня в звене были — золото! — Он вздохнул, прикрыл глаза.
— А потом? — довольно ухмыльнулся Егор Потапович.
— Потом пошли неприятности. Послали меня на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Мне бы радоваться да еще больше стараться, а я вот так же, как ты, стал зазнайством прибаливать. Помню, в тот день, когда провожали меня в Москву, я на радостях хватил лишний стакан. Мало того, решил еще речь произнести. Сам понимаешь, что может сказать человек, изрядно выпивший. «Товарищи, — говорю, — таких, как Игнат Ребров, в стране раз-два и обчелся. Их, — говорю, — сама Москва знает…» Возле вагона народ столпился, земляки смеются. Старуха моя со стыда залилась краской. А мне казалось, что народ одобряет мои слова, а жена нагордиться не может знаменитым мужем. Когда публика немного притихла, я возьми да брякни: «Имейте в виду, из Москвы не поездом, а на премиальном легковике прикачу. Если такого, — говорю, — не будет, наплюйте в глаза».
Старик шевельнул бровями, поморщился.
— Приехал на выставку, вижу: с нашими результатами еще рановато в передовой ряд соваться. Похвалить-то меня похвалили, но машины не дали. Про бахвальство и я помнил, а люди еще больше. Как только вернулся из Москвы, начали посмеиваться. Тащишься, бывало, на какой-нибудь кобыленке, а кто-нибудь нет-нет да и кольнет: «Смотри-ка, как на легковике жмет, кустики мелькают». Неприятно было, а виноват сам. Надо бы насмешки признать, вполне заслужил их, а я стал злиться. И на кого? На бабенок, которые в звене работали. Придирался ни к чему, покрикивал. Они, правда, долго терпели, молчали, а потом взяли да и пошли в правление: «Не будем, — говорят, — с Ребровым работать». Их уговаривать, упрашивать, а они себе: не будем, и все тут. Правленцы бились, бились, а потом видят, ничего не выходит, взяли да и того меня… — Он сделал такое движение рукой, словно смахнул что-то неприятное.
Горбылев коснулся усов, спросил:
— А дальше?
— Слухай. Не для бахвальства, а для дела говорю. Отступили от меня люди. Тяжело было, сказать невозможно. Как только, бывало, заговорят про успехи какого-либо звена, у меня внутри все переворачивается. В правление тоже перестал заглядывать. Так месяца три тянулось. Жена и та за меня вся высохла. Когда немного пришел в себя, на хозяйственном дворе немного работал, а тут война. Теперь, спасибо Романычу, конюхом стал. Разумеешь? Может пригодиться… — Горькая усмешка скривила обветренные губы старика.
Горбылев по-прежнему пускал дымок. На лице его играла злая ухмылка.
— Болтаешь ерунду на постном масле. «Пригодиться», — передразнил он старика. — Ну а что тут может пригодиться?
— Эх, — покачал головой конюх, — забубенная твоя головушка. Хватишь ты со своим упрямством горя.
— За меня не волнуйся.
Старик забрал обструганные Кондратом доски, направился в избу.
Горбылев так и остался сидеть на бревне.
3
Кондрат не помнил, как миновал деревню, пересек поле. Плечи его опустились. Лицо стало землистым, посерело. «Все ясно, — размышлял он. — Не нужен я колхозу. Видишь ли, народу спать не даю».
В сухом, прожаренном солнцем воздухе с новой силой зазвучали крикливые слова Горбылева: «Что ты для колхоза сделал? Ерунду. А людей от деда сколько отрывал!» Кондрат будто только сейчас понял смысл этих слов. «Выходит, я бездельник? Чужой труд присваиваю? — спросил он себя. — Крепенько путает, не выскочишь!..»
По небу ползло серое, грязное облако. Оно наплыло на солнце и, словно глыбой, придавило землю.
Кондрат пересек ручей и оказался в небольшом селе, прижавшемся к лесу неподалеку от Заборья. На окраине у ларька толпились люди. Не отвечая на приветствия, Кондрат протиснулся к прилавку, сунул в карман поллитра водки, вышел на крыльцо и тут столкнулся с Цыплаковыми. За поясами у них торчали топоры. Федор и Тихон держали по небольшой сумке, вероятно, с инструментами. На плече Дениса Прохоровича, поблескивая острыми зубьями, лежала пила.