Кровавый след из отрожья повел Кондрата через поляну в лес. Вывел к токовищу и, пройдя краем рощицы, снова спустился в овраг, в заросли.
— Должно, здесь… — решил Кондрат. — Дальше идти некуда.
Он обошел ивняк. Следов не оказалось.
2
Силы оставили волка. Но когда ветер донес запах человека, он задрал морду, ощетинился. Кондрат еще раз обогнул овраг.
Раненый хищник глубоко забрался в заросли, притих. Кондрат снова стал делать круг, втыкая в землю красные флажки. Потом начал пробираться к логову. Шел осторожно, оглядываясь по сторонам. Наконец в самой гуще заметил зверя. Волк поднялся, будто пьяный, шатаясь, пошел на человека. Кондрат нажал на курок. Осечка. Он мигом перезарядил ружье, но стрелять не стал. Матерый лежал на траве, вытянув ноги. Вокруг покраснела осока.
— Долго ты меня водил за нос, а смерти не миновал, — торжествовал Кондрат, подходя к убитому зверю.
Волк вздрогнул. Кондрат отскочил в сторону, поднял ружье, но тут же опустил, пожалел шкуру. Подойдя к затихшему хищнику сбоку, Кондрат ударил прикладом по голове. Пнул ногой, зверь не шевелился. Взял за ноги, выволок на поляну.
Одолела усталость. Отвязав патронташ и рюкзак, он прилег на траву под березой. Тело его наливалось тяжелой, но приятной истомой. Он задремал.
Волка передернули легкие судороги. Из окровавленной пасти вылетело хриплое, отрывистое рычание. Кондрат открыл глаза. Зверь поднимался. Шерсть на загривке стояла дыбом, из пасти текла красная слюна. Глаза горели яростью. Кондрат попятился к березе. Ружье лежало возле хищника.
Матерый встал, прихрамывая на одну ногу, шаткой походкой двинулся на охотника. Кондрат выхватил из-за голенища нож, приготовился к схватке. Волк споткнулся о пень, упал. Уронив голову на вытянутые лапы, он шумно выдохнул воздух и притих. Кондрат долго стоял у дерева, не решаясь подойти к зверю.
Шкуру с волка снял только к вечеру. Затолкав ее в рюкзак, пошел от оврага.
Темнело. Тонкой кисеей колебался туман. Наступала росистая летняя ночь, с таинственными шорохами, писком комаров…
На деревне заиграла гармонь. В прозрачном вечернем воздухе далеко разносились ее звонкие переливы. Высоко поднялся девичий голос, затрепетал и оборвался. Его подхватил мужской голос. Кондрат знал, что пауза заполнена пляской: парень выкидывает коленце, вьюном носится вокруг девушки. «Эх, частушки, частушки, все можно рассказать и показать — и насмешку, и огрехи в работе, и любовь, столь же робкую, как и горячую».
Когда-то и он в молодости объяснялся через частушки со своей Варварой. Но это только поначалу, потом нашлись слова.
Песня смолкла. Слышалось только, как над головой, качаясь, шумели сосны. Они никогда не молчали: и в тихую погоду летом, и в морозный зимний день — всегда шумели, будто рассказывали о чем-то большом, пели о неведомом, шептали о своих тайнах, которые хранили целую вечность.
Кондрату правился их шепот. Он будил в нем самое сокровенное. Размышление нарушил взлет ночной птицы. «Козодой за ночными жуками охотится», — отметил он. Минуту спустя над ним невидимо пролетела выпь, прокричав свое «кехе-а-а-ое». В стороне ей отозвалась другая. Так кричит она обычно перед отлетом. Кондрат с грустью подумал, что скоро наступит осень. И вдруг ненужной, даже глупой показалась ему эта одинокая жизнь. Его потянуло домой, к Наде, запросто, по душам поговорить с ней.
Между деревьями приветливо замигал, засветился огонек. Кондрат обрадовался ему, как дорогой находке.
3
Варвара наполнила водой чайник, поставила в костер. Подбросила дров. Сразу потемнело, словно наплыло облако. По хворосту побежали зеленоватые жучки. Их становилось все больше и больше. От яркого света она зажмурилась и так сидела не двигаясь. У оврага в ивняке шарил ветер. Далеко за лесом играла гармонь. Она заливалась то залихватски весело, то грустно и нежно, заманивая девчат.
Невесело стало на душе у Варвары. Теплый ветер, поющая гармонь и это темное небо над головой — все напоминало о чем-то давно пережитом, чему уже не суждено повториться.
У ног покачивались иван-да-марья. Чуть поодаль, склонив к земле золотистые чашечки, задремали лютики. «Будто неживые, и ветром их не трогает…» Варвара повернула голову. На тонких ножках весело закивали ей головками шаловливые ромашки. Было время, когда, бродя по лугу, она рвала эти цветы и, обрывая лепестки, гадала: любит или не любит ее Кондрат?