По лицу старика промелькнула едва уловимая улыбка.
«Доволен, вот подлец!» — вскипел Горбылев, но удержался.
— Мясо на рынке не приценялся? — спросил Цыплаков.
— Дорогое, не укупишь. По три рубля за килограмм дерут, — не понял намека Горбылев.
Глаза Цыплакова молодо заблестели.
— Выход сам в руки идет, только сумей взять.
— Ты что имеешь в виду?
— Стадо не обедняет, если пять-шесть коров под нож пустишь да на базар. Не хватит этого, масло бей…
Стекла окон уже потускнели, а они все говорили. Успокоенный Горбылев шутил, втягивал в разговор Терехову, спрашивал ее мнение. Наконец пришли к выводу: сегодня Тихон и Бадейкин освежуют пару коров, а завтра с утра на рынок.
Привязав коров, Жбанова остановилась у калитки. Внимание ее привлек разговор. К скотному двору шли Бадейкин, Тихон и Горбылев. Они о чем-то оживленно говорили. Встречный ветерок относил их слова.
В руках Бадейкина и Цыплакова Жбанова увидела веревки.
— За коровами пришли, — опустив на землю топор, сказал Горбылев. — Завтра поедут на базар с мясом.
Жбанова точно одеревенела. Худая, с приподнятой головой, она стояла в калитке, загородив проход. Казалось, ей нужно сделать огромное усилие, чтобы понять такие простые и ясные слова председателя. Наконец они дошли до ее сознания. Она шагнула к нему, твердо сказала:
— Не выйдет!
— Ерунда какая! — Горбылев сузил глаза, будто высматривал что-то очень важное в ее лице. — Иди, не валяй дурака!
— Скот убивать не дам. Коров только раздоили, а вы под нож. Не выйдет…
— Пойми, колхозу нужны деньги, — пытался урезонить ее Горбылев. — К тому же план по поголовью перевыполнен, сама знаешь.
— Не уговаривай, не девушка, чай.
У Егора Потаповича пересохло во рту. «Вот распустились! На глазах у людей подрывает авторитет…»
— Зря торгуешься. Иди отвязывай, а то поздно! — приказал он.
Бадейкин и Тихон в ожидании, чем кончится разговор, сердито поглядывали то на председателя, то на заведующую фермой.
— Что стоишь? Не то сам отвяжу! — И он шагнул к калитке.
— Не дам ни одной животинки, не дам!.. Разве только через труп мой… — Голос ее срывался.
Горбылев кипел: «Что за ерунда, хозяина колхоза во двор не пускают!»
— А ну-ка посторонись… Не ради шутки пришел!.. — крикнул он.
Она стояла перед ним, высокая, сильная. В чуть подавшейся вперед фигуре чувствовалось сознание ее собственной правоты. Егор Потапович понял: она настоит на своем.
Он повернулся к Бадейкину и Тихону, развел руками, сказал совсем тихо:
— Ерунда получается. Не драться же с ней.
Жбанова, полная решимости, напряженно следила за каждым из них, точно ожидая внезапного нападения.
— Уходи, тебя честью просят! — рванулся к калитке Бадейкин.
— Помолчал бы, какой нашелся честный! — огрызнулась она.
— Э-э-э, еще разговаривает! — взвизгнул Тихон. И толкнул ее так, что она едва устояла на ногах. Воспользовавшись моментом, они оба нырнули в темноту двора, бросились к привязям.
Горбылев, чтобы не быть свидетелем неприятной сцены, зашагал к деревне.
Почуяв посторонних, в углу зло забубнил бык Монах. Его опущенная вниз лобастая голова повернулась к выходу. Казалось, он готов был в любую минуту поднять на рога пришельцев.
Жбанова бросилась к быку. Загремела цепь. Разъяренное животное, тяжело сопя, передними ногами ударило о пол, разбросав по сторонам навоз.
— Отвязывает, сука! — в испуге по-бабьи вскрикнул Бадейкин.
— Да пропади она трижды, анафема! — еле слышно пролепетал Тихон и шарахнулся к калитке.
Бык рявкнул. Замычали поднявшиеся коровы.
Бадейкин зацепился носком ботинка за высокий порог, плашмя рухнул на землю. На него наскочил Тихон. Обессилев от страха, они, как черви, поползли со двора.
Когда Жбанова вышла на улицу, их уже не было. Только в сумерках слышался топот бегущих ног.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
1
Вороной четко выстукивал копытами по накатанному проселку. Его никто не понукал, когда он приостанавливал шаг, никто и не сдерживал, если вдруг с пригорка пускался вскачь. Тряслась, подпрыгивала на колдобинах двуколка. От нее вокруг растекался тот приятный смачный перебор звуков, который обычно издают хорошо смазанные железные хода.
Бесконечны полевые дороги. Каждый день обмеривал их быстрыми ногами Вороной. После бюро Горбылев был необычно молчалив. На поклоны встречных не отвечал, будто не замечал их. В контору его не тянуло. Ему хотелось уйти подальше от людей, остаться одному. В ушах все еще звучал голос Алешина: «Не верю, чтобы народ тебя не раскусил. Осень им покажет, на что ты способен».