Горбылев круто повернул Вороного и погнал к деревне.
2
Лавруха Бадейкин возвращался с собрания в полночь. Только что прошел дождь. При блеске звезд тускло отсвечивали лужи. Напротив своего дома, переходя дорогу, он разбежался, хотел перескочить яму, но не рассчитал и плюхнулся в воду.
— О, черт! — выругался Лавруха.
Эту яму он выкопал года два назад и до сих пор не засыпал.
Мокрый до пояса, Бадейкин сердито загрохотал в дверь. Никто не отозвался. Тогда он еще сильнее замолотил кулаками по раме.
— Слышу, слышу, — прохрипела за дверьми Палашка.
В сенях послышались шаги. Неуверенная рука зашарила в темноте по доскам, ища засов.
— Это, Лаврух, ты?
— Нет, черт лысый.
— Не знаю, лысый или волосатый, а вот тебя опять черти до полуночи носили, — проворчала Палашка.
Бадейкин лампы зажигать не стал. Раздевался впотьмах. Пуговица у рубашки не отстегивалась. Он зло дернул ворот. На лавку бросил с кровати подушку, одеяло, стал закручивать цигарку. Чиркнула спичка, на мгновенье осветила потемневшую от копоти избу.
— Засмолил, — проворчала Палашка, — ребят задушишь…
— Целы будут.
— Тебе все так. Ужинал бы.
— Спи! — прикрикнул Лавруха. — Тебя еще не хватало… Что есть?
— Суп вытаскивай из печки. Не опрокинь только. Там же в стороне картошка.
— А рассолу нет?
— Ишь потянуло… Ай набрался?
— А ты подносила?
По голосу Палашка почувствовала, что он трезвый, и уже мягче посоветовала:
— В сенцах на полке махотка с кислушкой. Возьми попей.
Бадейкин вышел в сенцы. Нащупав в потемках махотку, стал жадно хватать холодное кислое молоко. Не отрывался, пока не выпил до дна. Вернулся в избу, лег. Сон его не брал. Припомнилось все, что было на собрании. Вся бригада клевала его. А Петр, вот гад, вместе пил, а духу поддал, как в бане. Обо всем рассказал.
«Постой, с чего же это началось? Ага!.. Это земновская Надька затеяла кутерьму. Вот язва! Налетели, как осы, каждый норовит ужалить в самое больное место. И моя-то большая тоже туда!»
Лавруха перевернулся на другой бок, хотел не думать об этом, да не удалось. В ушах зазвучали слова Варвары: «Какой ты бригадир, если тебя за пол-литра купить можно. Тогда ты и лошадь дашь вспахать усадьбу, съездить на мельницу, за дровами, а болтни бутылкой перед твоим носом, так и машину хоть куда гони. Совесть у тебя есть?» Бадейкин снова перевернулся. «На место мое метила. Вот шельма!» Снова зазвучали ее слова: «И с кого берешь? С вдов, у которых по пятеро детей растет и на работу ходят изо дня в день. А кто ты? Барин. А мы у тебя батраки. Откуда ты взялся на нашу голову? Нашим же салом да по нашим мусалам мажешь. Вот умник!..»
Бадейкин сел, пыхтя цигаркой. В висках стучало. Грудь надрывалась от злобы. «Обрадовались. Нет чтобы сделать втихаря. Горбыль тоже хорош. «Посоветоваться решил, как лучше хозяйствовать», ил возить с муринского пруда решил, о плодородии забеспокоился. Видать, хвост-то прищемили, коли заюлил. А как стали меня драть — сидит, будто воды в рот набрал. Юли не юли, и под тебя подкопаются».
— Завтра у нас что, суббота? — перебила ход его мыслей Палашка.
— Ну суббота, что с того?
— Сходил бы в баню.
— Только что был.
— Вот оно как! — догадалась наконец Палашка. — Добрались все-таки… Давно бы надо устроить.
— Хоть бы помолчала! — В голосе Лаврухи прозвучала тоска.
— А ты мне дашь покоя? — уже всхлипывая, выкрикивала Палашка. — У людей мужики — посмотреть любо, а этот просто пол-литра горький, а не муж.
— Ладно, помолчи.
— «Ладно, ладно», — передразнила Палашка, — знать, плохо тебя еще отстрогали.
— Тебя не было.
— А ты думаешь, я бы молчала? Жаль, что не знала. Было бы тебе там!
Бадейкин сердито засопел, отыскал впотьмах сапоги, пиджак, вышел на улицу. Несколько минут он стоял, раздумывая, как быть. Потуже подтянув ремень, пошел по деревне.