На крутом повороте сани накренились. Оба очутились в сугробе. Первой вскочила Варвара. Легкая, веселая, бросилась догонять лошадь.
С этого дня в душе Горбылева началась сумятица. Он невольно стал сравнивать ее со своей женой. Ему казалось, что Марья Ниловна охладела к нему, стала будничной. «Варвара, наверное, другая…» — размышлял он.
Егору Потаповичу хотелось узнать: думает ли Кравцова о нем? Стал присматриваться. Держалась она со всеми одинаково просто, не выделяла его среди других. Правда, говорили, будто у нее какие-то особые отношения с Земновым. Вот уже который год Горбылев председательствовал в «Волне» и никогда не замечал, чтобы Варвара отдавала своему соседу какое-то предпочтение. «Мало ли чего болтают». Но, вспомнив ледоход, понял: слухи имеют под собой почву. Еще неведомое ему чувство ревности обожгло грудь.
С опаской взглянув на жену, Егор Потапович шагнул к вешалке. На изгороди палисадника перед окном забил крыльями петух. Словно уличенный в обмане, Горбылев вздрогнул. У печки свалил на пол пустое ведро.
— Чтоб ты сдох, бродяга! — выругался он на петуха.
Постель скрипнула. Зевая, Марья Ниловна приоткрыла глаза.
— Мертвого поднимешь… — прохрипела она спросонья.
— Петух, черт его подери…
— Говорила вчера, закрой подворотню, не послушал. Теперь не даст покоя.
Егор Потапович натянул на плечи пиджак, сорвал с гвоздя шапку.
— Куда в такую рань? Всю ночь ворочался, бока протолкал…
— Надо, Маша, надо…
— Извелся от забот, а толку…
— Хватит ворчать, спи.
Марья Ниловна натянула на себя одеяло, отвернулась к стенке.
Мгла все больше отступала. Рассвет напористо проникал в избу. Явственно проступало чело русской печи, потемневшие от времени бревна стены.
— Спрашивать будут — в правлении…
— Завтракать — послов не жди!
Мороз перехватил горлышки говорливых ручейков, высушил на дорогах лужицы. Ежась, Горбылев сошел со ступенек крыльца. На изгородь палисадника снова взлетел красный петух и, вытянув шею, приготовился запеть.
— Кши, чертово племя! Голову отрублю!..
2
У конторы Горбылева поджидал Ивин. Высокий, худощавый, с багровым шрамом на левой щеке, парторг зябко кутался в поношенное пальто с поднятым черным цигейковым воротником.
— Что горбишься, вояка? — бросил Горбылев, открывая контору. — Глянешь на тебя, дрожь начинает брать.
— Весна-красна, а грызется, как волчица. — Ивин потер уши, крякнул: — В жилах кровь стынет. Помню, дело было под Юхновом…
— Больно кровь у тебя благородна!.. — усмехнулся Горбылев.
Парторг обиженно опустил голову.
— Вот всегда так. Тебе серьезно, а ты черт-те что…
Они зашли в контору. Горбылев по своему обычаю сел за письменный стол, с деловым видом взял карандаш.
Ивин опустился на скрипучую табуретку, откинул на плечи непокорный воротник, обнажив косо подстриженные седые виски.
— Ну, что будем делать, секретарь? Скот вот-вот дохнуть начнет. С кормами ерунда получается.
— К соседям надо ехать. Может, тонну-другую до сенокоса одолжат? Я помню, так было…
— К Плахову?! — Горбылев, словно от внутреннего толчка, выпрямился.
— Ишь разобрало как! Когда жареный петух клюнет, не до старых счетов. Помню, вот так же под Калугой, с нашим командиром взвода…
Но Горбылев не слушал его. Черкая по стеклу карандашом, он мучительно искал выхода. Сейчас он был готов на все, лишь бы не обращаться к соседям.
К Плахову Горбылев относился с неприязнью еще с того времени, когда тот был председателем райисполкома.
Недоверчивый, придирчивый Плахов мог не посчитаться не только с ним, руководителем маленького колхоза, но даже с первым секретарем райкома. Нередко он заводил с ним споры, расходился в решении принципиальных вопросов. Зачастую тормозил дело, заставлял настораживаться и всех членов бюро. Однажды по его настоянию Горбылеву объявили выговор. В колхозе так же было плохо с кормами, а купить не на что. Горбылев решил временно прекратить сдачу молока государству. Набил масла и продал на рынке. Думал, не заметят. Но мимо Плахова это не прошло.
Горбылев радовался, когда по рекомендации райкома партии Плахова избрали председателем отстающего колхоза «Прилив», усадьба которого была расположена по ту сторону Оки.
Новый председатель повел хозяйство круто. Начал повышаться трудодень. Поднялись добротные постройки. В коровнике и свинарнике появился породистый скот…
В окно заглянуло солнце, проложило широкую дорожку по столу. Горбылев осторожно, словно боясь обжечься, коснулся ладонью стекла.