В избе пахло мышами и сыростью. В углу у входа стояла печка. Между ней и простенком были устроены нары. На полу возвышалась приготовленная кем-то горка березовых дров. Тут же лежала нащипанная лучина.
Кондрат, передав Петру свое ружье и патронташ, начал растапливать печку. Сухие дрова вспыхнули.
— Разоблачайся, сушись, не то простынешь еще, — подавая свой полушубок человеку в телогрейке, сказал Кондрат.
Незнакомца била дрожь.
«Здорово трусит», — отметил Петр.
Из сеней Кондрат принес охапку сена, положил на нары.
— Вот тебе, Петруха, постель. Располагайся. Завтра рано вставать.
Взяв с загнетки видавший виды солдатский котелок, Кондрат снова вышел в сени и вскоре вернулся с водой.
— Картошки поедим, чайку попьем. Нам не к спеху.
В печке бушевало пламя. В котелке лопотала вода. За стеной шуршал ветер. Царапала о бревна ветками береза.
— А тетеревов, дядя Кондрат, не проспим? — тревожно спросил Петр.
— Никуда не денутся! Главное, Петруха, спокойствие.
Петр не стал ждать картошки и чаю, улегся на нарах. От печки тянуло теплом. Душисто пахло сеном, и от этого было спокойно и уютно.
Возле печки по-домашнему возился Кондрат, глухо покашливал человек в телогрейке.
— Хвати-ка горяченького чая, так скорее душу согреешь, — предложил Кондрат.
Незнакомец потянулся за кружкой.
— Сала возьми. — Кондрат пододвинул разложенную на полу газету. — Небось проголодался.
— С зари крохи в рот не брал!
Человек в телогрейке взял рюкзак, вытащил банку консервов, колбасу, хлеб.
— Ты это побереги, еще пригодится. Возьми-ка вот горячей картошки. Лучше лекарства прогреет. Зовут-то как?
— Семеном Поярковым. Может, слыхал? — незнакомец заулыбался.
— Не приходилось. А по батюшке?
— Семеновичем.
— Как же ты, Семен Семенович, на лося замахнулся?
Улыбка сползла с лица Пояркова. Маленькие цепкие глазки впились в насупившиеся брови охотника.
— Разве я первый и последний?.. У нас один на прошлой неделе такого свалил. Пудов, знать, на тридцать. Без всякой лицензии.
— Я бы такого стрелка с лосем рядом положил.
Наступила тишина. Осторожно шарил по бревнам ветер. В печке бушевало пламя.
— Живут люди без всякого рассудка, — вздохнул Кондрат. — Зверье всякое уничтожают, лишь бы выгода была. Дичь перевели. Не задумываются: придет время, и стрелять будет нечего. Леса опустеют. А вот ястреба подшибить или волка подкараулить — лень. Куда лучше лося свалить: и мяса почти на год хватит, и шкура — не одни сапоги сошьешь.
— Зря так близко принимаешь к сердцу, — постарался успокоить его Семен Семенович. — Леса и впрямь редеют: то, смотришь, вырубили деревья, а на их месте построили завод, а то новый поселок или санаторий… Ну и лях с ним, с лесом. В Англии вон, кроме двух парков, ни одной рощицы не найдешь, а в Западной Германии и того хуже. И ничего, живут люди.
— Ишь куда хватил!
— Знать надо. Сам Энгельс, когда писал об обнищании пролетариата, авторитетно заявил: леса переведутся. А мы будем жалеть какого-то лося. Живи, дорогой товарищ, пока вмоготу. Ты сегодня не дал мне убить зверюгу, так завтра его ухлопает Гришка Кривой.
— Кто это?
— Кореш один. По соседству живем.
— Ты, Семен Семенович, оказывается, браконьер подкованный… А попадись на тропе твой Гришка, не пожалею жакан — разряжу в спину!
Веки у Петра сомкнулись. Вместо щуплого, кутавшегося в полушубок Пояркова всплыли Надины глаза — прозрачные, глубокие, как омуты у лесных речушек.
3
Разбудило Петра куриное квохтанье. Спросонок показалось, что он дома, на сеновале. Перевернулся на другой бок, надвинул поглубже шапку. Не помогло. Совсем близко слышалось: «ко-ко, ко-ко-ко». За стеной кто-то протяжно чихнул.
«Мать пришла будить», — подумал Петр. Вставать не хотелось. Дремота сковывала тело.
— Пора, Петруха! Дома поспишь, — говорил с усмешкой Кондрат, теребя за плечо своего напарника.
Парень еще крепче закрыл глаза.
Вдруг кто-то совсем близко захлопал в ладоши, заколотил по голенищам сапог, словно собирался в пляс. Вслед послышалось сердито: «ур-ур-ур-ур!..»
Петр соскочил с пар. В избушке было темно и тихо. У печки, посапывая, крепко спал незнакомец. В углу у двери лежало его разобранное ружье.
Кондрат, сидя на корточках, заглядывал между горбылями в щель.
— Что там? — прошептал Петр.
— Ш-ш-ш-ши! — замахал рукой Кондрат. — Живей сюда. Не грохай сапогами.