Рыжеватые брови Бадейкина были приподняты, на лбу резко обозначились морщинки. Мысли его блуждали далеко. Торопиться было некуда. Время шло к полудню, а он уже успел распродать целую свиную тушу.
Медленно потягивая холодное пиво, Бадейкин смотрел на старого воробья. Он быстро ворочал по сторонам головой, заглядывал в окно, словно подмаргивал кому-то.
«Хитер, шельма», — подумал о воробье Лавруха. Его не волновало, как будет отчитываться перед правлением. Горбылев наказывал, чтобы за восемьдесят килограммов свинины внес в кассу сто шестьдесят рублей, то есть торговал бы по два рубля за килограмм. По случаю половодья на рынке мяса почти не было, и Бадейкин часа за три распродал всю свинину по трояку. Разницу он припрятал в другой карман, надеясь, что о его поступке никто не узнает. Да ничего преступного в этом Лавруха и не видел. В жизни его бывали не такие случаи, и все сходило.
«Приду и скажу: получайте сто шестьдесят целковых, как мы договорились, — размышлял он и потрогал карман с припрятанными деньгами. — Правление доверяет. Считается с моим мнением. — Все это успокаивало его. — Еще что ли одну, да в дорогу?»
Во дворе вспорхнули воробьи. Бадейкин оглянулся. У телеги стоял Ребров, укладывая покупки.
«Принес его черт!» — мысленно выругался Бадейкин.
Захватив с телеги большую охапку сена, старик вразвалку понес лошади. Потрепал ее ласково по шее.
Когда Ребров зашел в чайную, Бадейкин после очередной кружки пива доедал селедку.
— Здорово живешь! — поприветствовал его старик.
— Не жалуюсь!
Бадейкин вытер ладонью губы, поднялся.
— Погоди, ты что нонче такой скорый? Посидим с полчасика, и айда. — Игнат усадил его, заказал водку, закуску.
— Домой бы надо! — Бадейкин по-кошачьи сощурил глаза.
— На блины к жене опоздал, а к обеду успеем.
— Пешком?
— На машине… С Варварой прикатил. Вот баба лиха!..
— Что же с ней не поехал?
— Не по годам мне такая маята. Да и ездить я привык на лошади. Верное дело. Грязь не грязь, тянет себе, и ладно. Ну, будь здоров! — Ребров опрокинул в рот стакан водки, принялся за еду.
Бадейкин выпил не сразу. Неловкость его постепенно исчезала. Стал жаловаться, что вот, мол, день-деньской колотится, тратит силы, а прибытку никакого.
— Одно и слышишь: Лавруха руки греет на колхозном добре. Попробовали бы сами, не говорили тогда. Вот твое дело, Архипыч, спокойнее. Никто о тебе плохим словом не обмолвится. Лошади, они лошади и есть, а трудодни идут. — Глаза у Бадейкина помутнели. Он грузно оперся о стол. — Моя работа не всякому вмочь. Ни выходных, ни отпускных, и за все ответ держи. Дело свое обожаю. Иной на такое лезет с выгодой: в поле не ходить и прочее. У меня другое увлечение. Сызмальства оно. Так ли я говорю, дядя Игнат? Лавруху не скопнешь, на нем много держится.
— Верное слово сказал, — поддакнул конюх. В глазах его проскользнула хитринка. — Который год в старших ходишь. Дело не шутейное. Иной раз не верится, чтобы за труды чего не перепало…
— Как же понимать, дядя Игнат? — Глаза Бадейкина жестко уставились на старика. — На что намекаешь?
— К слову пришлось. Без всякой мысли… — Ребров взялся за картуз. — Пора, Лавруша.
— Нет, дядя Игнат, давай начистоту. Если есть что, выкладывай. Бабы всякое набрешут. Языку не подставишь ногу.
Ребров усмехнулся, подхватил его под руку и потащил к двери.
Затягивая чересседельник, конюх заметил: по спине Буланого протянулись взбухшие рубцы. Он потрогал пальцами. Мерин, прижав уши, затоптался, захлестал хвостом.
— А это что? — уставился старик на Бадейкина. — Кто тебя учил так с животиной обращаться, йодом мазанный? Рад, что она бессловесная? Хоть и начальство, а на сто шагов не подходи к конюшне. Конец!
Верхняя губа у Бадейкина вздрогнула. Но, стараясь все это перевести в шутку, он заулыбался.
— Ишь, оскаляется! — еще больше вскипел Ребров.
— Плакать, что ли! — Бадейкин приподнял голову. Но, очевидно что-то вспомнив, примирительно добавил: — Да я его раза три только и стеганул. Ведь он, дурной, хотел за голову укусить.
— И укусит, коли мякину там чует…
Свесив с повозки ноги, Ребров тронул вожжами лошадь. Колеса загромыхали по каменной мостовой. Бадейкин, вскочив на край телеги, сел спиной к старику.
До деревни они ехали молча.
3
Ветка рябины хлестала по стеклу. Варвара с трудом оторвала голову от подушки. После поездки в город болели руки, ломило поясницу.