— И то правда, — смутился Горбылев. — Поет, как по нотам.
— Позаросло тут, не пролезешь…
— Вырубать надо. Только хватит ли сил?
— Двух зайцев убьем: зимы на две дров наготовим да сена сколько получим. Земля здесь добрая. Была бы плохой, так не росло.
— И здесь надо, и на Лужке. Там, глядишь, Кроватку и Соловьевский столб тоже очистить захочется. А вот рук не хватает.
— Не сразу браться за все. По-маленькому да по-тихонькому — глядишь, и наведем порядок.
Горбылев посмотрел вверх. Королька уже не было. Только ветки с набухшими почками приветливо манили к себе.
— У меня в голове своя арифметика. Если с каждого расчищенного участка взять хотя бы возов по пятьдесят, то дополнительно соберем более семидесяти тонн сена. Это разве не богатство? А если все распахать, вот трава попрет!
— Ничего не выйдет, — перебила Жбанова. — Пробовали уже. Все водила в плугах порвали, а толку что? Получилось не пашня, не луг, только зря землю всковыряли, не могли подступиться ни с бороной, ни с косой. Пришлось катки пускать, хоть сколько-нибудь сравнять. А трава и так растет хорошо. Только ни к чему нам. На пойме на что трава, и ту оставляем под снегом.
Горбылев сердито взглянул на нее.
На молодую осину села сорока. Качаясь на ветке, посмотрела на разговаривавших и затараторила. Жбанова взмахнула на нее веревкой.
— Кыш, проклятая…
Сорока сорвалась с ветки и, не переставая тараторить, полетела в глубь зарослей.
— Чекочит, окаянная, как наша бухгалтерша.
— Разве Татьяна Васильевна плохой работник? — уставился на нее Горбылев.
— Нос слишком дерет. Трещит, как скоромная сковородка, а толку — тьфу, — в сердцах плюнула Жбанова. — Намедни спрашиваю: есть ли деньги на постройку двора? Как взъелась: не твое дело — и пошла…
— Будет двор. — И, больше не сказав ни слова, Егор Потапович пошел к лошади.
— Надо не обещать, а делать! — крикнула она ему вслед.
Когда Горбылев собирался сесть в двуколку, Жбанова остановила его.
— Говорили обо всем, а вот о пастбище забыла спросить. Как решили-то?
— Не время сейчас! — недовольно поморщился он. — Сама видишь, какими делами заняты… Выбирайте пока лужайки, а там посмотрим.
— Лужайки день-другой и стравим. Их не так и много, — не отступала Жбанова. — Иначе не жди молока. Какой хороший выгон был на Монастырской пустоши! Все равно Цыплаковы скотом выбивают.
Егору Потаповичу в голову бросилась кровь. «Один метит эту пустошь распахать, другой — под выгон. Сил нет!»
— Коровы-то как бы вольготно почувствовали, — продолжала Жбанова.
— Сама ты корова! — вскипел он. — Все эти годы была всем довольна. А теперь нате, молока лишимся. Видно, не хочешь следить за фермой, вот и ищешь причину. Пусть, мол, правление поломает голову да пастбище даст получше.
— Ты не кричи! — спокойно остановила его Жбанова. — Что хочешь делай, а выгон давай.
Она подняла с земли топор и, точно в омут, нырнула в глубокую чащобу.
Горбылев, покачиваясь на двуколке, проселочной дорогой направился к деревне. На душе было тревожно. «И что за время?» — размышлял он.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
1
Утром, придя на берег, Петр не узнал реки. Ока сузилась, словно добрая половина воды ушла в землю. Солнце и ветер подсушили нанесенный паводками ил у закраин, выпили влагу из маленьких озерцов на поймах. Только в низинах еще сочились ручейки. Луг принарядился, будто на него накинули светло-зеленую бархатную кисею.
— Пора, — сказал парень. — Начнется сев, не до лугов будет. — И подумал: «Начинать хоть бы сейчас, а вот как собрать людей? Одному не под силу, время много потратишь на уговоры». Минуту-другую он постоял в замешательстве. И тут его осенила мысль: «Надя! Вдвоем мигом обежим дворы». Поднявшись на яр, Петр круто повернул к земновскому пятистенку.
Надя с отцом собирались завтракать. На столе стояли две пустые тарелки, а в третьей, посередине, исходила паром горка блинов.
— О-о-о, и комсорг пожаловал! — встретил гостя Земнов. — Ничего не скажешь, вовремя пришел.
Петр застенчиво покраснел, взялся за скобку.
— Я на одну минутку, по делу, — проговорил он.
Надя взглянула на парня, улыбнулась.
— Минуткой делать нечего, — и, обращаясь к отцу, попросила: — Папа, поставь гостю тарелку.
Конопушки на лице Петра вспыхнули еще ярче.
— Я только что позавтракал, — попытался он отказаться.