Горбылев забыл и о записке, и о ночных треволнениях. Обросшее, осунувшееся лицо его порой озарялось улыбкой.
У конторы он наткнулся на Земнова. Кондрат стоял у старой дуплистой ветлы, разглядывал густую сеть побегов.
— Живуча, черт! — обернулся он к Горбылеву. — В могилу смотрит, а побеги гонит.
Горбылев напружинился, сжал кулаки.
— Не горюй, — дружески улыбнулся Кондрат. — Пыжов молодец, не подкачал.
Горбылев искоса взглянул на бригадира. Рядом со старой, отживающей ветлой он показался особенно большим. «Медведь — и все. На что только позарилась?..»
— Ты какой-то чудной. Говорю тебе, с ней все в порядке. Только что оттуда… — Кондрат взял щепоть табаку, протянул кисет Горбылеву. — Закуривай.
— Не хочу, — отвел его руку Горбылев.
— Пыжов говорит: промедли еще час — не видать бы нам твоей Ниловны, — продолжал Кондрат.
— Что мелешь? — поднял голову Горбылев.
— Врач говорит, он у нее с гноем оказался. Спасибо Надюшке, в самый раз зашла.
— Ты это правду? — Догадка осенила Горбылева. Лицо его посерело, и сам Он стал как бы ниже ростом, словно осел. Не проронив больше ни слова, он резко повернулся и заторопился к больнице.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
1
Свежий предутренний ветер ударил в лицо, стер остатки сна. Крякнув, Кондрат спустился с крыльца, пошел к конюшне.
Над деревней рассыпавшимися угольками дотлевали звезды. Луна медлительно опускалась за темную вершину Булатова кургана. В туманной дымке намечался робкий рассвет.
«Не проспал бы Петруха, — забеспокоился Кондрат. — До полночи хороводились. Так и мы, бывало. Догуляешь до третьих петухов и прямо в поле».
Когда Кондрат подошел к конюшне, Петр уже деловито возился с упряжью около лошадей.
— Не рано ли начинаем, дядя Кондрат? — поинтересовался он, ежась от утренней прохлады.
— Цыганский пот пробирает?
— Есть малость.
— Самый раз, Петруха. На горках попродуло, — уже серьезно сказал Кондрат, выводя на дорогу лошадь.
На место они приехали еще затемно. Участок, словно ладошка, возвышался между оврагами. Трактору здесь было негде развернуться. Потому-то этот клочок земли Кондрат и решил обрабатывать на лошадях.
Первую борозду прокладывал Кондрат. За ним, понукая лошадь, шел Петр. Над головами невесомой чашей опрокинулось небо. Там, где с минуты на минуту должно взойти солнце, было залито сияющим янтарно-рубиновым светом.
Сделав несколько кругов, Кондрат остановился. Из-за верхушек березняка краешком выглянуло солнце. За рекой, переливаясь яркими красками, ожили, зацвели озими. Четко обрисовались черные квадраты зяби.
На повороте из-под ног Петра вспорхнула и быстро начала набирать высоту маленькая серая птичка. Утреннюю тишину нарушила говорливая песенка.
— Жаворонок! — воскликнул Петр, провожая птичку взглядом.
Кондрат закинул голову, прищурился.
— Самая лучшая птица. Уважаю ее: трудяга. — Он натянул вожжи, закурил. — Вот примечай, Петруха: начинается рассвет — человек в поле, а жаворонок в небе. Веселит, пока солнце не сядет. Соловей хоть и мастер своего дела, а только по зорям поет, и то месяц какой-то. Скажу прямо, голосист, а ленив. А я лодырей не уважаю.
На мелких гористых участках пахать было трудно. Плуг нередко приходилось держать на весу. У Петра ломило поясницу и плечи, тяжелели ноги. Лошади фыркали. От их спин и боков поднимался парок. «Это тебе не трактор!» — подумал Петр.
— Стой! — крикнул Кондрат, когда выехали на дорогу. — Привал! Отвыкли мы от такой пахоты. Руки ломит с непривычки.
Петр подложил лошадям сена и, очистив от земли лемеха, присел на поваленный плуг. Солнце светило до рези в глазах. Над полем плыло, поднималось зыбкое марево. За оврагом, на Журавлихинском поле, работали люди. Утренний ветерок до слуха пахарей доносил девичий смех. Ладикова тянуло туда. До рези в глазах он всматривался за овраг, но из-за густого орешника ничего не видел. За курганом зарокотал трактор. Раз-другой чихнул и, будто захлебнувшись, умолк.
— Не берет! — Кондрат захватил в горсть земли, стал ее разминать пальцами. — Слабовата еще для машин. Зря кто-то поторопился.
Повернув голову в сторону оврага, Кондрат только теперь заметил, как зазеленели, начали лопушиться деревья. Сквозь прошлогодние, уже сопревшие листья пробивались стрельчатые стебельки травы.