— Весна вошла в силу! — отметил он. — Самое время овсу… Бросай в грязь, будешь князь.
Из-за поворота показалась щуплая фигура Бадейкина, на плече у него раскачивалась двухметровка.
— Бог на помощь! — проговорил он, протянув Кондрату руку.
— Ты что о боге вспомнил?
— Нешто подымем? — спросил он, заискивающе заглядывая в лицо бригадиру.
— Хвалишься табаком?
— Суди сам, только что свеженького нарезал!
Кондрат оторвал треугольный клок от газеты, завернул козью ножку. Дым полез в глаза, забил ноздри. Кондрат замахал рукой, закашлялся.
— Злой, черт!
— Ага! Берет, как тигра! — довольно захихикал Бадейкин и тут же деловым тоном спросил: — Пашешь, значит?
— Как видишь.
— Сыровато?
— Немного есть.
Разговор не клеился. Бадейкин, попыхивая цигаркой, плутоватыми глазами ощупывал плечистую фигуру бригадира, который молча смотрел за овраг. Там, ловко орудуя вилами, женщины расстилали по полю навоз. Легкий ветерок поднял пушинки с какой-то еще прошлым летом отцветшей травы. Покачиваясь, они вспыхивали золотистыми искорками.
— Работа, скажу, у тебя, дядя Лаврентий, нарочно не придумаешь, — нарушил тягостное молчание Петр. — Ходишь, как дачник. Уморишься — отдохнешь. Никто не погоняет.
Бадейкин злым взглядом смерил худощавую фигуру парня.
— Хорошего ничего не скажешь, — пробормотал он. — Бегаешь, бегаешь, сапоги истреплешь, а больше трудодня не заработаешь.
— Шел бы ты пахать, — не унимался Петр. — Тут надо ходить, а не бегать, и заработок больше.
Бадейкин нетерпеливо заерзал на месте, со смаком затянулся цигаркой. Из его волосатых ноздрей вырвались струйки дыма и потянулись к слезившимся глазам.
— Парень-то дело говорит, — заметил Кондрат.
— Ты, Романыч, знаешь, не гонюсь я за орденами. Как-нибудь и так проживу, — с нарочитым равнодушием произнес Бадейкин. — Дали дело, за него и в ответе.
— Ты это о каких орденах речь-то повел? — перебил его Кондрат, поднимаясь. — Что-то я не возьму в толк.
— Разве не знаешь? — Бадейкин тоже встал, озираясь, попятился.
— Не юли, а отвечай! — Брови Кондрата сошлись в одну линию.
— Что пристал? Не понимаю. Аж с лица сошел. Ну, покелева! Тороплюсь.
Кондрат схватил Бадейкина за плечо и рванул к себе так, что голова у того заболталась, как неживая.
— Сначала ответь на вопрос, потом иди! — прохрипел Кондрат.
Редкие усики учетчика задергались, плечи приподнялись, острые глаза забегали. Сейчас он походил на пойманного в клетку ястреба, который в любую минуту готов взмыть в небо.
— Ты поосторожней, — еле слышно прошептал он. — По закону ответишь за это.
— О законах заговорил? — процедил Кондрат. — А когда деньги колхозные присваивал, что тогда не вспомнил о законе?
— Отпусти его, дядя Кондрат! — посоветовал Петр. — Разве он имеет понятие?!
Глаза Бадейкина, казалось, впились в конопатое лицо парня. Кондрат отстранил Петра, в упор спросил у Лаврухи:
— Ну, что ж молчишь? По-твоему, я за орденом гонюсь? Больше меня ничего не интересует? То-то вы с Горбылевым заартачились, когда я начал налаживать севооборот. Зачем? Забот много. Поскорей посеять, доложить, а потом живи спокойно. Орденов, мол, нам не нужно. Нет, брат, шалишь… Так это не пройдет. Пока жив — душу из вас вымотаю. Один не осилю — людей подниму! Покоя от меня не ждите. За каждую утерянную соломинку с лихвой возьмем. — Он передохнул и, не спуская осуждающего взгляда с Бадейкина, ближе подтянул его к себе. На шее вздулись желваки. — Понимаю, тебе с Горбылевым я что бельмо на глазу!
Голос его стал хриплым, каждое слово произносил с расстановкой, будто с большим трудом вырубал их из камня.
— Потому и стараюсь, что колхозом живу и за колхоз вырву любому глотку. — Оттолкнув Бадейкина, Кондрат уже отходчиво добавил: — Запомни, Лаврентий, и другому накажи. Возьмемся все хорошо за дело — толк выйдет. — И тут же махнул рукой: — Да, впрочем, что тебе говорить — в ступе воду толочь. Мелкой ты души человек.
Оправившись от испуга, учетчик неторопливо загасил окурок.
— Ну, покелева! — стараясь быть спокойным, произнес он и, перекинув через плечо сажень, медленно пошел к оврагу.
Понукая усталых лошадей, Кондрат и Петр ходили по кругу. Во всю силу легких Кондрат вдыхал аромат вспаханной земли и молодой зелени, вслушивался в ликующую песню жаворонка. Грудь его наполнилась радостью.
Петр тяжело переставлял ноги, словно к ним навязали гири. Когда Кондрат оборачивался к нему что-либо сказать, парень в ответ виновато и криво улыбался. А как только солнце начало клониться за верхушки березняка, силы у него иссякли.