У самого края, где курган обрывался отвесной стеной в Оку, на оголенном темени возвышался небольшой холмик, придавленный тяжелой каменной глыбой. Сердце забилось чаще. Едва переводя дыхание, Кондрат шагнул к могиле. На плите лежал букетик полевых цветов. Они были совсем еще свежими. Чья-то добрая рука принесла их совсем недавно. Из-под ног выпорхнул жаворонок и, покачивая серыми крылышками, стал набирать высоту. Кондрат опустился на колени. Перед его глазами, словно из глубины веков, отчетливо вырисовывалась надпись: «Здесь похоронен коммунист Роман Степанович Земнов, погибший от злодейских рук кулака. Спи, наш дорогой товарищ! Мы отомстим за тебя! Жители деревни Заборье».
В памяти Кондрата ожил майский вечер. За лесом дотлевала заря. Молодую листву деревьев, траву и крыши домов, точно дождем, смочила роса. Дурманящий аромат черемухи растекался по улицам, проникал в избы. Над Окой и в оврагах захлебывались соловьи. В сыром прохладном воздухе жужжали жуки. Ребятишки кепками, решетами сбивали их, сажали в махотки, в спичечные коробки, топтали ногами. Детские голоса звенели повсюду: и на дорогах, и на выгоне, и у палисадников. И вот к этому шуму прибавился скрип колес. От Булатова кургана в окружении толпы двигалась телега. В ней, вытянувшись, лежал отец. Неподвижные глаза его уставились в потемневшее небо. Голова от толчков вздрагивала, покачивалась. На груди, там, где был обычно прикреплен орден Красного Знамени, темнело пятно запекшейся крови. Позади повозки с закрученными за спину руками шел Денис Прохорович Цыплаков. Лицо его было бледным. Острые глаза избегали взглядов односельчан.
Кондрат оторвал от гранитной плиты голову, поднялся. Из-за черемуховых кустов прямо на него в свете лучей заходившего солнца, словно по воздуху, плыла женщина. Распущенные светлые косы ее оттягивали голову. Она напоминала приведение.
«Так это Ульяна! — наконец опомнился он. — А я думал, кто такая?..» И шагнул навстречу.
— Высоко поднялась. Не боишься? — спросил Кондрат.
— Я частенько поднимаюсь сюда. Тут никто не мешает. Посижу, подумаю и цветов на могилу нарву. Видать, добрый был человек отец твой?.. — Ульяна опустила голову. Лицо ее залил густой румянец. — Спасибо тебе еще раз за сынков моих, Кондрат Романович. Не будь тебя на берегу, не жить бы им…
— Ну что ты!
— Буду век помнить.
— А тебе спасибо, Ульяна, за цветы, за почесть. — Кондрат кивнул на могилу.
Ульяна теребила концы клетчатого платка. Теперь лицо ее было спокойным, в глазах еще отражалась грусть.
— Ты уж прости меня. Помешала тебе свидеться с отцом. Я своего и могилки не знаю. Погиб он где-то под Смоленском. — Ульяна набросила на голову платок и направилась к склону кургана.
Кондрат догнал ее, пошел рядом. У спуска она поскользнулась и чуть не упала. Кондрат успел подхватить ее под руку.
— Черт голову сломит, какая крутизна, — сказал он.
— Как бы кто не увидел, разговору не оберешься, — забеспокоилась Ульяна, но руки не отвела. — Попробуй попади на язык невестушке, жизни не станет…
Они спустились на Монастырскую пустошь, пересекли пашню. У Волчьего оврага Ульяна остановилась.
— Вот я и дома. Хватит.
— Да, теперь иди, — согласился Кондрат.
— Вроде никто не видел, — не то всерьез, не то с насмешкой прошептала Ульяна и неторопливо пошла по тропинке к Выселкам.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
1
Цыплаков почти ежедневно ходил на Монастырскую пустошь, скрываясь за густым кустарником, следил, как острые лемеха разворачивали целину. Когда трактор скрывался за подножьем Булатова кургана, старик покидал укрытие, размеренно вышагивал по обочине пашни, что-то прикидывал, вымерял. Он понимал, что земля эта к нему не вернется, но чувство хозяина еще жило в нем крепко и не хотело уступать.
Межи давно поросли травой и сравнялись. Тяжелые пласты земли глубоко зарыли металлические стержни, которые Денис Прохорович воткнул когда-то на всякий случай. О прошлом напоминала ему только одинокая осина. Ее посадил он в день покупки этих угодий. Пусть она еще издали напоминает людям, что не их земля. Дерево теперь разрослось. На толстом стволе потрескалась, огрубела кора, а в самом низу образовалось дупло. В нем свили гнезда пауки, а в рыхлой, прогнившей древесине нашли себе убежище черви.