В памяти ожила крохотная речушка Быстрянка. У прибрежных камышей так же подают голоса дикие утки. А за оврагом в болоте быком ревет выпь. На краю деревни на дубовых обомшелых сваях, словно на курьих ножках, спустилась к быстрине избушка. В ней гудит сепаратор, а восьмилетнему Егорке кажется: летит самолет и вот-вот сядет на поляну. Егорка крутит головой и видит лишь вспорхнувшую из камышей утку, а на дороге вереницу подвод с прикрученными веревками большими, посверкивающими на солнце бидонами. Навстречу им, в белом халате, вспотевший, выбегает отец. Он сейчас Егорке напоминает доктора, который приезжал к ним, когда ему нездоровилось.
Егорка привык и к подводам, и к суете отца. Сидит он на мостке и смотрит, как струи светлой холодной воды обтекают сваи, спущенные из избушки бидоны с молоком. Из тени к ним осторожно крадется табунок пескарей. Егорка хватает камень и бросает в воду. И нет пескарей, только по-прежнему пузырятся вокруг сваи прозрачные струи.
Как-то в половодье льдины подломили сваи, избушка вдруг села и поплыла. Недолго после этого прожил и хозяин ее — председатель молочной артели Потаи Горбылев. Четверо детей его разбрелись кто куда. На родном корню остался жить только Егор.
В конторе стало совсем темно, а Горбылев все еще сидел. Далекое сейчас ему казалось близким и дорогим.
— Сумерничаешь? — послышался голос.
Горбылев поднял голову: в дверях стоял Ивин.
— Как видишь… — не сразу ответил Горбылев.
— По бригадам ходил. Побывал на твоей родине. Хорошие места!
— А я только что размечтался о ней. Отца вспомнил. Старею, видно… — не без тоски признался Горбылев.
— Рано, Егор, на себя старость накликаешь. Дайка зажгу лампу! — Ивин чиркнул спичку, снял стекло. — Говорят, Строев приезжал?
— Как тебе быстро доносят! Пойму настаивал пахать. Мол, капусту какую получите!
— Ну, один год получим. А потом? Земнов прав, промоет весной почву — краснотал и тот расти не будет.
— И ты туда же… — обиделся Горбылев.
Парторг потянулся к пачке писем, взвесил ее на ладони.
— Ого! Навалили.
«Что-то хитрит», — отметил Горбылев, а вслух сказал:
— Предлагает мясо сдать. Район проваливает с планом. Выбракуем коров, с десяток телят…
— Хорошо, допустим, сдадим. А что на следующий год будем делать? По графику, только в первом квартале должны сдать более ста центнеров. Откуда брать будешь?
— Свининой заткнем. Возможности будут. В прошлом году рассчитались…
— Очередные строевские штучки, — тихо проговорил Ивин. — Они уже начинают надоедать.
Горбылеву сейчас не нравился парторг. Всегда они решали любой вопрос согласно, а тут вдруг не нравятся «строевские штучки»! Больно умен стал…
— Дело тут, Афанасий Иванович, не в Строеве, — возразил он. — Конечно, невесело, когда кто-то едет на твоем горбу, а руководители еще и подстегивают. Но речь сейчас не об этом. Есть возможность — почему не продать мясо сверх плана? Нам же самим выгодно. Не за так отдаем.
Ивин криво улыбнулся, хотел что-то сказать, но голос из дверей помешал ему.
— Вам что, дня не хватает? По ночам спорите?
На пороге стояла Марья Ниловна. Она с упреком уставилась на мужа.
— Мы не спорим, а разговариваем, — ответил парторг.
— Хорош разговор — на улице слышно.
— Короче! — хмуро перебил ее Горбылев. — Ты зачем пришла? Не мешала бы!
Тонкая бровь Марьи Ниловны удивленно переломилась. Чуть припухшие сочные губы дрогнули.
— Пожалуйста! — протянула она. — Только ты же к десяти заказал самовар. А сейчас около двенадцати.
— Знаешь, давай-ка домой! — Горбылев хотел, видимо, еще что-то добавить, но промолчал, перехватив укоризненный взгляд парторга.
Марья Ниловна смотрела на мужа, все еще пытаясь улыбаться.
— У нас разговор о хозяйственных делах, — проговорил Ивин, как-то стараясь смягчить впечатление от грубости Горбылева.
— Я понимаю… — ответила она.
Горбылев поднял глаза.
— Я сказал: иди домой!
Марья Ниловна торопливо повернулась и резко хлопнула дверью.
Ивин сидел потупясь. В только что разыгравшейся семейной сцене он считал в какой-то степени виновником и себя. И чтобы не молчать, парторг спросил:
— А как с Кондратом? Суд будет?
— Прокурор вести дело отказался. Говорит, к ответственности надо привлекать не Земнова, а руководство колхоза, которое оставило скот без корма. Ну, тут вмешался Михаил Михайлович. Срочно собрал внеочередное бюро, разнес за мягкотелость прокурора, а Кондрата предложил исключить из партии. Шуму было много. Одним словом, ограничились строгим выговором с предупреждением. А ты говоришь, строевские штучки. У другого бы ты попал на скамью подсудимых.