— Я не шучу! — поймав его взгляд, упрямо произнесла она. — Бойся Тихона! Хотя он и муж мне, а умолчать не могу. Старик видел нас на кургане. Наплел бог знает что. Тихон, конечно, взбесился. Грозил убить тебя. Он такой, родной матери, не моргнет, голову отрубит.
— Спасибо тебе, Ульяна! — серьезно сказал Кондрат. — Вижу, честной души ты человек! Мужа и того не щадишь.
— Постыл он мне… — Она еще ниже наклонила голову, на кофточку, точно горошинки, посыпались слезы. — А благодарить меня не за что. Это я должна кланяться тебе в ноги.
— Как же ты, Ульяна, решилась замуж пойти за такого? — участливо спросил Кондрат. — Собой ты пригожа, из рук дело не выскользает. Могла бы получше кого подыскать.
— Кончилась война. Думала, мужа дождусь, а он не вернулся. Там же остались и отец и брат. Мать не перенесла горя — слегла в постель и не поднялась. Осталась я одна. Ребенка мне не послал бог. Да и жили мы без году неделю… — Ульяна вздохнула, с головы на грудь упали белые, как лен, косы. Она отбросила их назад, вытерла платком мокрые глаза. — Думала, с тоски помру. Приду с работы домой — пустота, и ну реветь. Бывало, услышат соседи, успокаивают, а я остановиться не могу. Вот и решили просватать меня. Кто-то услышал, что в Заборье, на Выселках, Тихон Цыплаков собирается жениться, да невесту никак не найдет. Вот меня и познакомили. Не нравился он. Да уж больно напевал сладко, что и любить и уважать будет. Задумалась я: «Кому я нужна?» Вот и согласилась. Сыграли свадьбу. «Ну, — говорю себе, — кончились твои муки, Ульяна!» Да не тут-то было. Муки-то только начались. Что муж, что свекор — одного поля ягодки. Так уж и быть, расскажу тебе, чтобы понял, через какое я несчастье прошла… На третий день свекор стал приставать: то ущипнет украдкой, то обнимет. Я пристыдила его. «Грех», — говорю. А он серьезно так сказал: «Божий дар не грешен. А мы с тобой твари господние». Погрозилась мужу сказать, опять не помогло. Однажды, летом это было, только что убрали сено наверх. Тихон пошел в кладовую, вызвали его, а я осталась дотаптывать сено. Вдруг слышу, заскрипели ворота, внутри засов загремел. «Что такое?» — думаю… Глядь, а наверх лезет свекор. Глазища — во, по ложке. — Ульяна сложила указательный и большой палец в кружок, показала Кондрату. — Горят, как у волка. Борода всклокочена. Хотела бежать, а ноги ни с места. Подошел он молча, схватил поперек да и на сено. «Бесстыдник, — кричу, — брось!..» А он зажал ручищей рот, ну и… Вскоре я почуяла, что матерью буду. От кого, сама не знаю. Так и растут мои детки, не ведают, кто их отец. Вот какая я нехорошая…
Кондрат вздохнул.
— Плохо твое дело, Ульяна.
— Может, и зря я призналась? — совсем тихо проговорила она. — Умереть бы с этой тайной. А вот не выдержала… Вроде легче на душе стало.
— Не чета ты, стало быть, Цыплаковым.
Ульяна взглянула на него сухими, покрасневшими глазами. Кондрат заметил, как побледнело и обострилось ее лицо.
— Кому я надобна теперь? Любой побрезгует.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
1
Устало опустив руки, Варвара одиноко сидела у подножья Булатова кургана. Она не слышала ни шепота ветра, ни шелеста травы, ни ликующей песни жаворонка. Даже не шелохнулась, когда, соскочив с буланого мерина, к ней подошел Кондрат.
— Ты что как вареная? — спросил он, присаживаясь рядом на бугорке.
Около ног его растянулся Полкан: высунул язык, шумно задышал.
Внизу, словно в изнеможении, застыли всходы льна. На Монастырской пустоши курчавилась, тянулась к горячему солнцу пшеница, дальше, у Оки, множеством темно-зеленых ручейков переливались рядки свеклы.
— Ох!.. — вздохнула Варвара. — Заморилась: ни рукой, ни ногой не шевельну. Должно, дождь будет?
Кондрат поднял голову.
Медленно плыли слоеные облака. Они скорее напоминали снежные горы на бело-синем фоне неба. Распластав крылья, в вышине повис ястреб и, не обнаружив добычи, плавно опустился на курган. У ивового куста забился Буланый. Почуяв чьи-то шаги, вскочил Полкан, зарычал.
Стороной с двухметровкой через плечо шел Бадейкин.
— Нельзя! Лежать! — приказал Кондрат.
Собака послушно опустилась на траву, положила морду на вытянутые лапы.
Вспомнив рассказ учетчика о Варваре, Кондрат невольно отвернулся.
— Вот живет человек! — воскликнула Варвара, укоризненно покачав головой. — Ни боту свечка, ни черту кочерга! Только и смотрит, где плохо лежит…
Она украдкой взглянула на притихшего Кондрата.
— А где же твое боевое звено? — спросил он глухо.
— Воюют за чашками-ложками, — усмехнулась Варвара. — Почти всю свеклу прорвали. Ниловна тоже не отстает. Работа и есть работа. От нее руки ломит, а толку что?
— Как это что? Богаче будем. Тогда и жизнь станет веселее. Старость придет — помирать не захочется.
— Я не собираюсь помирать-то! Люблю, Кондрат, жизнь. Ой как люблю. Иногда едва до постели доберешься. Настроение такое — не подниматься бы никогда. Помереть, и ладно. А утром выйду на реку: воздух чистый, вишни цветут. Аромат-то какой, а? Соловьи заливаются, заслушаешься… До смерти ли тут?
Кондрат опустил голову. Слова эти, будто наизнанку, вывернули ему душу. Варвара напоминала годы юности, когда они вот так же мечтали о жизни. Она, оказывается, еще не огрубела, не изменилась. По-прежнему любуется и красотой цветущих садов, и восходом солнца, и стелющимся над рекой туманом.
Щеки у Варвары разрумянились. И вся она как-то ожила, повеселела.
— Слушай, Кондрат, правду дядя Игнат говорит: под этим курганом монастырское золото захоронено? — спросила она.
— Вот чего не знаю, того не скажу. — Кондрат улыбнулся. — Кто говорит, того и спрашивай.
— Тут уж Бадейкин допытывал, — сказала она, кивнув на небольшой бугорок свеженарытой земли, которая просвечивалась в стороне сквозь куст орешника.
— Неужели он?
— Все говорят.
— А я ломаю голову: угораздило барсуку рыть себе нору на самом виду. А барсук-то рукастый. Когда он находит время на пустяки?
— Палашка сказывала: по целым ночам работал. Мавру Цыплакову перепугал до смерти. Шла она в сумерках от станции, слышит, пыхтит кто-то и землей бросается. Думала, нечистая сила. Едва до дома добежала. Покупки порастеряла. Федька ходил собирать.
Кондрат смеялся до слез.
— Уморила ты меня, Варя, — едва выговорил он. — Ну а дядя Игнат-то?
— Ничего. Сказала ему: ищи и ты, дед. Докопаешься! Мне золотишка подбросишь, — с принужденной серьезностью говорила она.
— Ты сама дороже золота, — сказал Кондрат, беря ее за руку. Ему казалось, что руки у нее были не по-женски большими. В них чувствовалась сноровка, сила. Такие умеют и с маленькой иглой управляться, и с тяжелыми вилами.
— Не хочу стареть, — улыбнулась Варвара. В глаза ее словно попали золотистые соринки. — Я еще долго парням крутить голову буду…