Грохнули аплодисменты, по рядам прошел смешок, а на Горбылева словно глыба обрушилась. Он даже подскочил. Подвела девка, да еще при ком, при районном начальстве!.. С тех пор побаивался он затрагивать Нюську. Чего доброго, еще выбросит какую-нибудь ерунду, позора не оберешься. Вот сейчас и ломал он голову: с чего бы начать разговор?
В конторе было тихо. Терехова уехала в город. Не заглядывали сюда и колхозники. Шла прополка капусты. Люди с утра до вечера находились в поле. Только в углу на табуретке одиноко сидел старик Цыплаков. Одет он был не по сезону: в черненом, с вывернутыми бортами полушубке, в серых, с загнутыми носами валенках. «Может, так надо по-баптистски?» — поглядывая на него, думала Нюська.
Денис Прохорович сидел смирненько, сложив на коленях руки. Еще не потерявшие живого блеска глаза его останавливались то на Горбылеве, то на Нюське. Он добродушно улыбался в бороду, словно хотел сказать: «Ну что же вы молчите, начинайте, а я послушаю…»
— Сидит, как сыч, — недовольно прошептала Нюська. — Любопытен больно.
Ей вспомнилось, как прошлый год, когда она поднимала на Высоком поле пары, трактор вдруг зачихал и заглох. Напевая песенку, она начала прочищать фильтры. Позади послышались неторопливые шаги. Обернулась — перед ней стоял Цыплаков.
— Вижу, сестрица, душа песни просит, — участливым голосом проговорил он.
— Чего же плакать мне? Чай, не в поле обсевок. Эх!.. — Она топнула ногой и, озорно играя глазами, пропела:
Старик еще больше заулыбался, закивал учтиво головой.
— Даровал тебя, сестрица, бог голосом. Хочешь петь — приходи к нам на собрание, там ох и голоса подбираются.
— Ты что, дед, монахиней меня хочешь сделать? Я жизнь люблю…
— Верить тебя никто не заставит, — настаивал Цыплаков. — У нас не принуждают. Просто приди так, послушай, может, понравится.
— Нет, дед, не понравится. Ищи других, а мне пахать надо!
2
Горбылев, точно очнувшись от глубокого сна, потер лицо ладонями, закурил. Пелена табачного дыма, качаясь в воздухе, потянулась к Нюське, окутала ее голову и, вытянувшись в сизоватую прозрачную ленту, извиваясь, ныряла в открытое окно. Нюська недовольно морщилась, отгоняла от себя дым руками. «Чего тянет?.. — мысленно возмущалась она. — В молчанку, что ли, задумал играть?..» Ей не терпелось скорей закончить неприятный разговор, по которому ее вызвали в контору. Дома ждало много дел. Мать она отпустила в гости в другую деревню, отец помощник был плохой. С утра до ночи где-то бродит. Прибежит, перекусит наскоро, и снова нет его.
Горбылев зевнул, потрогал усы.
— Ты что это, Нюсь, ерунду удумала? — Голос его прозвучал мягко, дружелюбно.
Нюське даже показалось, что Горбылев вызвал ее не ругать, а поговорить по душам. От неожиданности она застенчиво опустила голову, и те слова, которые собралась еще по дороге высказать ему, сразу вылетели из памяти.
— Говори. Что же молчишь?
— Нечего.
— Как же так?
— Очень просто, телята язык отжевали, — сорвалось у Нюськи. Румянец разлился по щекам. Она застеснялась своего неумело брошенного слова.
— Жаль! — покачал головой Горбылев. — Я думал, придешь расскажешь, что нового…
Она наконец подняла голову, вопросительно взглянула в лицо.
— Что рассказывать, Егор Потапович? Ты и так все знаешь.
— Возможно, и не все! — В глазах его блеснул недобрый огонек.
Нюська насторожилась.
— Ты, если не изменяет память, комсомолка?
— Ну и что из этого?
— Как же так что? Разве не знаешь, комсомолка должна пример показывать, а ты ерундой занимаешься!..
Нюська заупрямилась, кольнула его черными зрачками.
— Разве я не показываю?
— Я и говорю, показываешь. Только дурной пример. Глядя на тебя, и другие не захотят в поле ходить.
— Правильно сделают. Черт на попа не работник.
— Вижу, востра на язык. Только думаешь ли ты, что мелешь? — У Горбылева задергалась левая щека.
— А что мне думать? Я не мужнина жена. У меня не семеро на лавках. Обеспечена не сеном да водицей, а зерном-пшеницей!