— Торфом удобряли, потому и рожь тучная, — сказал о своем парень, — тут и зерна и соломы уйма будет.
— Все бы поля так удобрили. Вот здорово было бы! — проговорила Надя, прислушиваясь к звону ветра в колосьях и захлебывающейся песне жаворонка.
— Отец твой советует вычистить муринский пруд, — оживился парень. — Там, говорит, илу много. Попутно и плотину построим, карпов разведем.
— Хозяин, я вижу, ты хороший, — вдруг заключила Надя, когда миновали ржаное поле и вышли на плес. — Но я перегоню тебя.
— Похвальбушка ты, Надька! Не ожидал от тебя!.. — покачал он головой. А ну-кась, давай попробуем!
Надя палкой начертила на песке линию, скомандовала:
— Становись!
Бежать решили до крутояра, который подходил к деревне. До него, по их расчетам, было метров сто пятьдесят — двести. Стали по правилам — на колено, плечо к плечу.
— Раз… два… три… — отсчитал Петр и рванулся вперед.
Надя бежала рядом. Он сразу почувствовал, что дело имеет с серьезным противником.
Крутояр был уже близко, как вдруг Надя обо что-то споткнулась и с размаху упала на песок.
— Ой, нога! — крикнула она. — Сломала!
Петр бросился к ней, поднял. Но она снова грузно опустилась на землю, сморщилась от боли. Парень расшнуровал ботинок и стал медленно снимать. «Эх и ножки, как точеные!» — Конопатое лицо его залилось румянцем.
Надя это заметила, отдернула ногу.
— Уходи! Я сама.
— Ничего ты не сделаешь. У тебя растяжение сухожилия или вывих, — с видом знатока определил он. И, сбросив с себя рубаху, оторвал от нее лоскут.
— Что ты делаешь? — удивилась Надя.
— Тугое бинтование и покой. Вот и весь рецепт. Со мной это было.
Петр туго перевязал ногу, бросил остатки рубахи в сторону, предложил:
— А ну пойдем.
Надя с его помощью поднялась с земли, но идти не смогла.
Тогда Петр сунул брошенный ботинок в карман и, подхватив ее на руки, шагнул к крутояру. Ощутив ее упругие, литые груди, он еще крепче прижимал ее к себе, готовый раздавить в своих объятиях. Она показалась ему необыкновенно легкой и близкой.
— Пусти! — заупрямилась Надя и легонько оттолкнула парня, но, ощутив нестерпимую боль в ноге, ослабла, плотнее прижалась к нему. Сквозь майку слышались частые удары сердца.
Надя очень близко увидела его глаза. Они ей, как никогда, показались большими и ясными.
— Тяжело, а тащишь, — нарочито строго сказала Надя. — Смотри, не надорвись.
— Пожалеешь меня, когда вылечишься, а сейчас терпи.
У сада их встретил Костя. Увидев замотанную тряпкой Надину ногу, он всполошился.
— Чего мне не покричал, я бы бинт принес.
— А ты сам не догадался? — усмехнулся Петр.
— Да я сейчас, мигом. Мне отец с десяток их оставил. — И он через сад заспешил к своему дому.
— Помог бы лучше, — упрекнула его Надя.
Но Костя не услышал ее слов.
— Ну и вредный ты, — тихонько стукнула она по плечу Петра. — Зачем ты с ним так?..
— Жаль мне тебя, — с сожалением вздохнул Петр.
— Что так?
— Не жилец он у нас. Утечет, как весенний ручеек, и не увидишь.
Надя промолчала.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
1
Дорога тонула в буйных хлебах. Вдали на покатый холм вползали овсы. Добравшись до самой вершины, они широкой волной накатывались оттуда на ржаное поле. Озими переливались то аспидно-зелеными, то до седины сизыми, то золотисто-багряными тонами, а на западе, где расстилались клевера, густел сиреневый цвет.
Еще недавно солнце слепило белым огнем, а сейчас начинало краснеть, как бы созревало, наливалось соками земли. Вокруг ни души. Только где-то в чисто подметенном небе перезванивались неугомонные жаворонки.
Сбоку в открытые стекла машины врывался ветерок, разбрасывая на высоком открытом лбу секретаря райкома прядки темно-русых волос.
Алешин втягивал щедро напоенный зеленями воздух. Сердце тревожно щемило. Здесь ему придется провести не один год, а может, и остаться навсегда. «Жил, как удельный князь, а теперь за него расхлебывай, — подумал он о своем предшественнике Щептеве. — А нужно бы так: запорол дело — исправь его, а потом катись на все четыре стороны».
«Видать, Щептеву пара, — косясь на него, подумал шофер. — Возить их — тоска смертная…»
Из сини неба в ржаной омут камнем упал жаворонок. Окунувшись в прохладную зелень, он, трепеща крохотными серыми крылышками, снова взмыл ввысь. На землю, как горох, посыпались звонкие переливчатые трели. Угрюмое лицо секретаря дрогнуло в улыбке.