Впрочем, деваться было некуда, и вскоре царевич оказался на месте. Слуги помогли ему скинуть шубу, и это был добрый знак, значит, он все еще в милости у батюшки и, укрепившись уверенностью, что все будет хорошо и его вызвали не для наказания, Алексей Петрович проследовал в левое крыло Приказа. В сопровождении одного из местных офицеров-преображенцев, он миновал несколько комнат, где работали дознаватели Ромодановского, и вскоре оказался в просторном и прохладном помещении.
Два дубовых стола, пара лавок и стул. Ободранные стены, три покрыты грязными шпалерами из выцветшей темно-красной клеенки, и одна пустая, кругом пыточные приборы, кандалы, жаровня с багровыми углями, растяжки, кнуты, щипцы и клещи. Это была личная пыточная самодержца Всероссийского Петра Первого Романова, который стоял у раскрытого настежь окна, курил трубку и флегматично посматривал на закопченный потолок. Вид у царя был усталый, на лбу испарина, глаза чуть навыкате, а поза, в которой он находился, выражала полнейшую апатию, что для такого деятельного человека, явлением было очень редким. Но, увидев сына, Петр оживился и, улыбнувшись, шагнул к нему навстречу.
— Алешка! Сын! Здравствуй! Как ты!?
Царь крепко обнял сына, отпустил его, и царевич произнес:
— Здравствуйте, батюшка. Прибыл из Смоленска, а тут ваш приказ, незамедлительно явиться к Преображенское. И вот я здесь.
— Хорошо, что сразу приехал. Я следил за твоими успехами, и пока, тобой доволен. Хоть и говорят о тебе, что в учебе ты нерадив и инициативы не проявляешь, но видно, не так ты прост, как твоим наставникам казалось.
Похвала отца была приятна царевичу, который в своей жизни видел мало заботы, ласки и любви, и испытывал к Петру самые противоречивые чувства, от опаски и презрения, до сыновней любви и глубокого уважения. Впрочем, Алексей не расслаблялся, и был осторожен. Он привык скрывать свои истинные мысли, а потому чуть поклонился и сказал:
— Благодарю, батюшка. Но не все так хорошо, как кажется. Я еще слишком молод и малоопытен, и все мои немногочисленные успехи, это заслуга ваших чиновников и офицеров, которые оказывали мне помощь и всемерное содействие.
— Ладно, — Петр прошел к креслу, стоящему у стола, присел и указал сыну на ближнюю лавку. — Присаживайся.
Алексей сел и спросил:
— Ради чего вы меня вызвали, государь?
Царь взял со стола лист бумаги и протянул его Алексею.
— Читай.
Царевич взял бумагу, начал ее читать, и у него на затылке зашевелились волосы. В его руках было воззвание, в котором говорилось, что он, Алексей Петрович Романов, готовится отрешить своего отца от власти и московский люд должен быть готов к тому, чтобы помочь ему в этом праведном и богоугодном деле. Судя по тому, что царь Петр назывался Антихристом и предвестником Конца Света, писавший крамольное послание человек был старовером и последователем проповедника Григория Талицкого, закопченного на медленном огне в застенках Преображенского Приказа.
Руки царевича начали мелко подрагивать, страх приковал его к месту, и он подумал:
«Боже, что же делать? Ведь если отец поверит этой бумажонке, то не пожалеет. Как быть?»
Однако Алексей смог быстро собраться, мобилизовал себе и, посмотрев прямо в отцовские глаза, как можно уверенней, сказал:
— Я здесь ни при чем. Верь мне батюшка. Господом Богом клянусь, что ни сном, ни духом, об измене и крамоле не думал.
— Верю тебе Алешка, тем более что тот, кто эту бумагу писал уже схвачен и допрошен.
— Кто?
— Узнаешь. — Петр повернулся к двери в коридор и выкрикнул: — Сюда этого предателя!
Из коридора послышались торопливые шаги, а царевич, дабы отвлечь отца от бумаги, которую он вернул на стол, спросил:
— Тяжко тебе, батюшка?
— Да. Со всех сторон беда. Карл Шведский всего с шестью сотнями своих солдат Гродно взял, а генерал Мильфельс с двумя тысячами солдат с удобных позиций без боя отступил. Приказал его арестовать, а он к шведам сбежал. Скотина! Через французского министра Безенваля, посланника при саксонском дворе, предложил Карлу мир, Ингрию ему отдавал, Кроншлот, Шлиссельбург и Петербург. Но он отверг мои условия, и помимо этого требует тридцать миллионов золотых рублей. Теперь он намеревается взять Москву, скинуть меня престола, а Россию разделить на мелкие княжества.
— Бог не допустит такого! — воскликнул царевич.
— Это ведь не все, Алешка. На Москве большой пожар случился, треть города выгорела, и холопы волнуются. Они Кондрашку Булавина ждут, и верят, что он им свободу даст. Неблагодарные рабы! Донцы Воронеж под себя забрали, Камышин и Царицын. Астраханские стрельцы и солдаты опять бунт подняли и воеводу своего, Апраксина, казакам выдали. В Липецке и Туле многие заводы порушены, а европейские союзники к нам на помощь не торопятся и сами с Карлом в сговор вступают. — Царь порывисто и резко встал со своего кресла, снова сел и, нахмурившись так, что на его крупном лбу вспучились кровеносные вены, добавил: — А еще Мазепа, пес паршивый, предал меня.