Очень высокий потолок, под ним висит роскошная хрустальная люстра. Мои ноги утопают в глубоком ковре. Впереди, за шкафами, пустое пространство, ковёр там кончается, под ним — дорогущий паркет. Слева и справа стоят диваны, между ними стол. Во главе стола — кресло.
В кресле утопает Орнелла Платтер. Она сидит, откинувшись, нога на ногу, в обалденном соблазнительном красном платье с глубоким декольте. Её шикарные длинные густые волосы ниспадают на плечи, время от времени она поправляет их тонкой изящной рукой, выгибает шею, обнажая от волос. Томно и плавно передёргивает плечами.
На диванах сидят люди, которых я знаю пока только по фотографиям. По правую руку от Орнеллы, наиболее близкок к ней, сидит Геральд Платтер. Сомнительная фигура, предполагаемый убийца брата Шпынделя, бывший член банды Ежей, бывший спортсмен, телохранитель, выбившийся из долговой ямы благодаря деньгам Орнеллы. Преданный горячий муж, четвёртый по счёту. Он смотрит на Орнеллу так, будто собирается сожрать её. Я неприятно морщусь — ведь точно также на меня смотрел Конди. Мысль о том, что Конди Тьюбальт сейчас околачивается в доме Дориданов — и мне бы пришлось тоже околачиваться там, с ним, повергает меня в ужас. Я радуюсь, что я здесь — уж лучше в логове врагов, чем наедине с "напарничком"!
Рядом с Геральдом, с другой стороны дивана, сидит Ральф. Ловкий торговец, мошенник, чьи мошеннические операции не доказаны. Тоже мутная личность. Он курит как паровоз, попыхивая трубкой, поглядывает больше не на бывшую жену Орнеллу, а на Геральда и тех, кто сидит напротив него.
По левую руку от Орнеллы сидит Давид. Чудаковатый и гениальный учёный, разработчик, изобретатель. До меня вдруг доходит — скорее всего он тот, кто спроектировал этого бульдога-робота! Давид внимательно смотрит на Орнеллу, но не с жадной страстью, как Геральд, а как учтивый подчинённый на начальницу.
Слева от Давида на его диване сидит Даймон. Трудно охарактеризовать его положение сидящим. Он полулежит, в расхлябанной позе. Перед ним стоят три бутылки дорогого виски. Четвёртую он держит в руке, пригубливает. Он мало вникает в суть беседы, пребывая в сильном изменённом состоянии сознания.
По иронии судьбы или счастливой случайности эти люди не видят меня. А может, и видят, но разговор их настолько важен и серьёзен, настолько на высоком уровне их дьявольских замыслов, что им не до какой-то там служанки! Я стою между шкафами с подносом и не двигаюсь.
Их игнорирование играет мне на руку. Я полностью слышу их разговор, от и до, и прихожу в ужас. От того, что одним поварским колпаком и фартуком раскрываю преступление века!..
— Так что там с Кремолли, Давид? У тебя всё готово? — томно вопрошает Орнелла своего первого бывшего мужа.
— Более чем. Вчера мы завершили испытания. Модель Бульдог-три безупречна.
— Добавлю, дорогая моя, что с Ежами я уже договорился. Они обеспечат закрытие дверей: никого не впускать и не выпускать, — Геральд перехватывает ручку Орнеллы и целует.
— Модель Бульдог-три запрограммирована на уничтожение всех людей, кроме тех, у кого будут пульты, — упоминает изобретатель. — Пульты будут у нас и...
Орнелла властно поднимает руку:
— Только у нас. Больше ни у кого.
— А наши союзники, Ежи? — уточняет Ральф.
— Ежи уже будут нам не нужны. До кучи устраним и их. Чем больше будет крови и смерти — тем лучше, — кивает Орнелла.
— Я понял, дорогая, — кивает в ответ Ральф. — Значит, Ежи до последнего должны быть уверены, что пульты будут у них. Давид, подготовь для Ежей муляжи пультов.
Давид кивает.
— Сколько моделей ты планируешь активизировать? — спрашивает его Ральф.
— Не менее десяти, — кратко отвечает Давид.
— Главный пульт будет у меня. Активизирую я, — заявляет Орнелла. — Это должно случиться в подходящий момент. Геральд, Ромсо тебе ещё не отзвонился? — зыркает она глазами на страстного мужа.
— Ромсо у меня получит за нарушение дисциплины и задержку. Но я не сомневаюсь, что всё прошло более чем удачно, и Ромсо не звонит, потому что затирает следы или почивает на лаврах в "Сливовице" со своим дружком Каблом. Завтра Танрес потрясёт кошмарное известие — загрызены двое маленьких деток, — Гарольд ухмыляется. Я вспоминаю, как его назвал Шпындель: маньяк — и есть маньяк.