— Вижу, Никита Юрьевич, жалеешь, что Иван в атаку бросился. Что, хотелось еще поиграть, чтобы до печенки пробрало обидчика? — Внимательно наблюдая за Трубецким, поинтересовался Петр.
— Хотел, — не стал таиться осмелевший офицер, — но как видно Господь решил, что я излишеством занимаюсь, а потому и решилось все так скоро.
— Понимаю, за обиду хочется взять большую плату. Но случилось так, как случилось. Надеюсь у тебя теперь нет претензий по вопросам чести к Ивану Долгорукову, и камня за пазухой на твоего императора не держишь? Не смотри на меня так. Смертельную схватку не разрешу.
— Вопрос полностью разрешен, государь.
— Вот и хорошо. Тогда слушай мое повеление. Расстроен я безмерно тем обстоятельством, что мой сподвижник и фаворит был ранен тобой. Поединок был честным, а потому судить тебя я не могу. Однако и спускать подобное то же не стану. Сегодня же ты будешь отчислен из роты кавалергардов и исключен из списков Преображенского полка. Завтра тебе надлежит убыть для дальнейшей службы в Санкт-Петербург, где вступить в командование Ингерманландским полком. Чего молчишь?
— Слушаюсь, государь, — тоном ребенка которого поманили сладким петушком, а потом показали кукиш, произнес Трубецкой.
— Не понял. Вот и ладно. Значит, и иные не поймут. Ну чего ты на меня так смотришь, Никита Юрьевич? Думаешь, поманил и обманул? Нет тут обмана. А вот службу сослужить ты сможешь и немалую. У меня два гвардейских полка, опора и надежа из пяти тысяч штыков, которые никак сейчас мне не подчиняются. Вот набралось две роты преображенцев, числом в три с половиной сотни и это все. Да и за то, благодарить должен Ивана, так как ближники его там командуют. Оставаться в Москве, быть под пятой тайного совета, где всем заправляют Долгоруковы да Голицыны. Податься в Петербург, так и там поддержки нет. Я на троне надобен только как китайский болванчик или вовсе никакой. А мне такого не нужно, потому как у Российской империи должен быть император, а не кукла фарфоровая. По выздоровлении, я поеду по святым местам, и после поездки возвращаться в Москву не намерен. Сразу направлюсь в Санкт-Петербург. Как там себя поведет Миних, я не ведаю. А потому потребны мне в столице войска, на которые я могу опереться. Теперь понял?
— Понял, государь. Все исполню, будь уверен, — вдруг взбодрившись и вытянувшись во фрунт, произнес довольный сверх всякой меры генерал.
— Вот и ладно. Думаю около полугода у тебя есть. Завоюй сердца ингерманландцев, вояки там настоящие, Александра Даниловича птенцы, а он и сам лихим воем был и солдаты у него под стать.
— Государь, а может иной какой полк? Пусть менее славный. Ведь помнят ингерманландцы, как ты Меньшикова в ссылку отправил без суда. А они в нем души не чаяли.
О как осмелел. Ему палец в рот, а он уж к локотку примеривается. Петр задумался немного, но потом решил, что иного ожидать и нельзя было. Человек долгое время носил в себе обиду, опасаясь выместить ее на представителе золотой молодежи. А тут сразу столько подарков, и Ваньку проучить позволили, и вон доверие какое оказывают, чуть не в спасители императорской короны сватают. И вообще, почувствовал мужик за собой крепкую спину, вот и расправил крылья. Не стоит их подрезать. Ох не стоит. Эдак подломится Трубецкой, и озлобится, а он нужен и не просто преданным, но и инициативным.
— Во-первых, Никита Юрьевич, ингерманландцев я хочу возвести в ранг гвардии, кем они по сути и являлись, разве только светлейшего князя. Во-вторых, они уже доказали свою преданность, когда приняли приказ мальчишки о разжаловании и ссылке их полковника. Взбунтуйся они в тот момент, и все пошло бы по иному. Я прекрасно помню, как все весело на волоске, как дрожали все господа из тайного совета, да и я то же, ожидая прибытия ингерманландцев, под водительством Меньшикова. Но этого не случилось. Так неужели они не останутся верными присяге теперь? Не верю.
— Но такое недоверие гвардии…
— Гвардия силой своего присутствия и штыками, посадила на трон прачку чухонскую. Сегодня гвардейцы обласканы Долгоруковыми и прибывают во мнении, что им по силам вершить кому восседать на троне Российском. Позабыли, что долг их в служении верном и беззаветном. Если укорот не дать, то они еще ни один переворот могут устроить. Ничего, вскорости почищу ее ряды, дабы искоренить ту болезнь.
После обстоятельной беседы с Трубецким, предстояла не очень приятная с Иваном, которого определили в соседней палате. Поначалу Петра охватило дикое желание положить его рядом с собой, и даже помогать ухаживать за ним. А то как же, ведь друг и соратник, сколь времени они провели друг подле друга, живя бивачной жизнью во время охотничьих забав, делясь последним. И потом, несмотря на свою бестолковость, кое-чему Долгоруков все же обучил своего воспитанника.
Но желание это было мимолетным. Вот так, прострелило, едва только шпага Трубецкого вошла в тело друга, и практически сразу пропало. Петр даже сумел подивиться собственному поведению, потому как поспешное решение было им принято с каким-то юношеским задором и восторгом, с готовностью жертвовать ради друга. А вот более позднее, как-то уж больно несвойственно ему. Он так никогда не думал. И вообще, наверное все же что-то стряслось, после того как он заглянул за край. Сам чувствует, иным он стал. Каким-то расчетливым, холодным. А еще, словно посмеивается над происходящим, глядя со стороны. Прямо как в кино.
Ну вот. Опять какое-то словечко непонятное. Оно вроде как ему все ясно, но и объяснить значения не может. И таких слов в последнее время столько в голове вертится. Нет, не так. Не вертятся они, а сами собой выскакивают в тот или иной момент, который подходит по ситуации. Нормально объяснил? А и самому ничего не понятно.
Иван лежал на широкой кровати, застеленной белыми простынями. Уже перевязанный. Как видно, кровь едва только остановилась, на бинтах имелось красное пятно, но повязку не меняли. Ну и правильно, чего сейчас рану бередить. Опять кровь польется. Пройдет время, сменят на чистую.
— А у тебя кровать поболе моей будет, — излишне жизнерадостно произнес Петр, обращаясь к демонстративно отвернувшемуся Долгорукову. — Иван, мне конечно обойти с другой стороны не сложно. Ты отвернешься. Я опять обойду. И что, так и будем как дети малые в гляделки и прятки играть, раскудрить твою в качель. Ладно я, мне такие забавы вроде как по возрасту не зазорны. А как с тобой быть?
Долгоруков тяжко и явно с показной обидой вздохнул и обернулся к Петру. Правда, вышло у него это излишне резво. Рана тут же дала о себе знать, вырвав короткий стон, сквозь зубы подкрепленный крепким словцом.
— Ну вот. Так гораздо лучше. Что медикус говорит?
— Жить буду, Петр Алексеевич.
— Это хорошо. Мне твоя жизнь до зарезу нужна. А то останусь как перст один, одинешенек.
— А ты вон, Трубецкого позови или Бутурлина из опалы вызови, они тебе компанию составят и верными до гробовой доски будут.
— Эвон. Обиделся значит?
— Я не баба, чтобы обижаться.
— Оно и видно, — присаживаясь на стул рядом с кроватью, теперь уж буркнул Петр. — Ну откуда мне было знать, что он так ловок окажется. Заладил, мол дело чести, чаша терпения переполнена. А я ведь помню, как ты его во фрунт строил. Ну думаю, сейчас Иван ему покажет. Показал. Я вот все глядел и мнилось мне, что он с тобой как кошка с мышкой забавлялся.
— Угу. Кабы на кулачках, так я ему показал где раки зимуют. А на шпаге… Силен гад. Ну ничего-о. Я еще встану.
— Пустое Иван. Я его из кавалергардов и преображенцев погнал. Отправил в Санкт-Петербург, пусть ингерманландцами командует.
— В столицу получается сослал?
— Акстись Иван. Где та столица-то? А в Москве. Вот порой смотрю я на тебя и думаю, кто из нас старше.
— Ну да. Это я что-то того. Ничего, все одно я с ним еще посчитаюсь.
— Вот значит как?
— А нешто я должен ему рану спустить? Так ладно бы сразу проткнул. Не-эт, он поиграть решил, паскуда.