Хэнкок поднял со стола бумагу с извинениями и потряс ею.
Макмертри пожал плечами — надо было идиотскую бумажку в ящик убрать.
— Не знаю. Наверное, кто-то поднял бровь, увидев видео в YouTube.
— Чушь собачья, — резюмировал Кок, прочитав текст извинения. — Полная чушь.
— Знаю. Если бы это было все. Завтра меня вызвали на совет директоров. Они хотят, чтобы я сделал «Доказательства по Макмертри» более удобоваримыми для пользователя. А еще декан сказал, что я не имею права выгонять студентов из аудитории, если они пришли неподготовленными.
— Господи, Том. Ты думаешь, это все из-за истории с Дрейком?
— Не знаю. Ламберт не дает мне житья с первого дня. Как я понимаю, он хочет влить свежую кровь и использует историю с Дрейком, чтобы меня выпереть.
Том вздохнул, потер глаза. Он устал. Вчера полночи не мог сомкнуть глаз, все думал о деле Рут Энн и о совете директоров.
— Ты собираешься эту хрень подписывать? — спросил Хэнкок, бросая бумагу с извинениями на стол.
Он снова налил себе виски и уселся в кресло напротив Тома.
— Не знаю, судья.
— Сказать, как бы поступил Кок?
Том улыбнулся.
— Скажите, ваша честь, как поступили бы вы?
— Случись такое со мной, я бы отнес эту бумажку на завтрашний совет. Аккуратненько положил бы ее на стол перед ними. Потом, завладев их вниманием полностью и безраздельно, я расстегнул бы брюки и поссал на эту хреновину. А после свернул бы прибор, убрал назад в штаны — и вышел оттуда к чертовой бабке.
Том засмеялся.
— Так вам тоже приходится сворачивать?
Судья как следует отхлебнул виски.
— Висит, как у доброго жеребца, — сказал он, икнул и вытянул ноги. — А если серьезно, Том, я бы не стал перед ними пресмыкаться. Неблагодарные сукины дети. Ты этой школе отдал всю жизнь. — Он отпил еще и скорчил гримасу. — Вот что я тебе скажу. Ты ведь совсем не обязан был сюда возвращаться и преподавать.
— В смысле?
Хэнкок наклонился вперед, поставил стаканчик на край стола, посерьезнел.
— Том, за пятьдесят лет я повидал всех лучших адвокатов в нашем штате. Всех до единого. На второе место ставлю Джеймсона Тайлера. — Он помолчал, осклабился в улыбке. — А на первое — тебя.
— Что?
— Я серьезно, дружище. Круче тебя не было никого.
Том покраснел. Давно он не вспоминал те дни.
— Слышал, что Джордж Макдафф скончался? — спросил Кок.
— Инфаркт, да?
Судья кивнул, и Том почувствовал укор совести. Со своим давним боссом Том не общался давно. Джордж так и не простил Тому решение преподавать в университете Алабамы. «Ты там ничего не заработаешь, — сказал он тогда, — это тупик». Но Том не послушался. Не было выбора. Его позвал Великий.
— Ты когда-нибудь задумывался, как бы сложилась твоя судьба, не вернись ты в Таскалусу?
На лице судьи появилась легкая ухмылка, он словно читал мысли Тома.
— В последнее время да.
— Кстати, еще не поздно. Не такой ты и древний. Сколько тебе — шестьдесят, шестьдесят пять?
Том покосился на Хэнкока.
— Шестьдесят восемь. Вы куда, собственно, клоните, судья?
Кок оперся двумя руками о стол и медленно поднялся на ноги.
— Том, я готов повторить то, что только что сказал. В жизни не встречал адвоката лучше тебя. Еще не поздно. Можешь попытать счастья во второй раз. Долг этой школе ты вернул с лихвой. Если они это не ценят, пусть идут в жопу. — Он сделал паузу и показал на фото — единственное украшение стены в кабинете Тома, кроме табличек о победах в национальных чемпионатах.
На снимке был запечатлен Великий: он стоял в клетчатой шляпе, прислонившись к штанге футбольных ворот.
— Том, Тренер Брайант такой херни терпеть бы не стал. Великого я знал хорошо. Услышь он, как они с тобой обращаются, запихнул бы этому Ламберту ботинок в задницу, да так глубоко, что тот закусил бы шнурками. И ты сам это знаешь. Так и вижу, что он им говорит. — Хэнкок упер руки в бока, хитро прищурился. — Вы говнюки. Говнюки сраные. Ультиматумы здесь ставлю я. И не смейте просить моего парня об извинениях. Вы ему должны памятник поставить и не путаться у него под ногами.
Мизансцена получилась замечательная, и Макмертри расхохотался.
Судья обошел стол и положил руку Тому на плечо:
— Том, мне семьдесят семь. Я слишком стар, чтобы обращать внимание на всякую херню — время осталось только на главное. — Он умолк. — Вот что скажу, а ты меня послушай. Я знаю, почему ты пришел сюда преподавать, но знаю и другое: если бы Пикассо не нарисовал ни одной картины, это был бы стыд и позор. Или если бы Элвис Пресли не записал ни одной песни. — Он снова сделал паузу. — Или если бы Великий не стал тренером. Ты прирожденный судебный адвокат, а время у тебя еще есть. Если Профессор вернется, в выигрыше будут все.