— Будет сделано, Павел Иванович… Минут через пять художник вновь возник на пороге, положил перед Петром небольшой бланк:
— Вот тут ваш автограф необходим… Петр подмахнул расходный ордер, согласно которому г-ну Марушкину причиталась за изготовление рам какая-то мелочь. И небрежно поинтересовался:
— До копеечки рассчитался мой зам?
— А то! — воскликнул сияющий Марушкин. Извлек из нагрудного кармана потертой джинсовой куртки пачку зеленых бумажек, сложенную вдвое и перехваченную желтой резинкой. — Пять штук, копеечка в копеечку. Премного благодарны, Паливапыч, и всегда к вашим услугам. Разрешите улетучиться?
— Тратить спешишь?
— Ну, около того… — признался Марушкин. — Так, расслабиться немного после трудов праведных с помощью алкоголя и доступного женского поголовья. Так это ж ненадолго, мне мастерскую пора покупать, кровь из носу. Если еще понадоблюсь…
— Ты только смотри… — поднял палец Петр.
— Павел Иванович! — проникновенно возопил Марушкин, прижимая ладони к хилой груди. — Вы не думайте, что если я малость самую эксцентричный, то автоматически лишен житейского практицизма… Присутствует таковой, как же. Будьте благонамеренны, я что трезвый, что пьяный — язык за зубами держать умею, не первый год замужем… Нешто мы сиволапые? Все понимаем…
— Ладно, верю, — сказал Петр. — Ножичек возьми, забыл. Если опять понадобишься, где искать? Засунул я куда-то твои координаты, уж извини…
— Да бывает, — Марушкин быстро набросал на листке адрес и телефон. — Ждать буду с нетерпением, Паливаныч, всего вам наилучшего!
Когда за ним закрылась дверь, Петр вернулся к картинам и еще пару минут разглядывал холсты, осторожненько царапая ногтем в подходящих местах, так, чтобы, боже упаси, не оставить следов. Подозрения крепли, не на шутку…
— Можно, я уберу, Павел Иванович? От неожиданности он вскинулся, как ошпаренный, выпрямляясь, зацепил ногой картину, и она с грохотом обрушилась плашмя на ковер. Смущенно улыбнулся:
— Пугаешь ты меня, тезка Орлеанской девственницы…
— Опять насмехаетесь? — грустно сказала Жанна. — Девственницу какую-то придумали…
— Не какую-то, а Орлеанскую.
— А это кто?
Павел мысленно воздел очи горе, вздохнул. Впрочем, к чему ей с такой фигуркой и мордашкой углубленное знание истории? Смешно даже…
— Убрать?
— Убери,конечно.
Покосившись на него через плечо, Жанна нагнулась за смятой бумагой — не присела на корточки, как это в обычае у женщин, особенно щеголяющих на глазах у мужика в мини-юбках, а именно нагнулась, держа ноги прямо, так что взору Петра предстали кое-какие пикантные тайны. Без сомнения, проделано это было умышленно.
Невольно отведя глаза, он проворчал:
— Слушай, тезка Орлеанской девы, на работу, вообще-то, следует и плавки надевать…
Жанна выпрямилась, обожгла его томным взглядом и сообщила:
— Я сегодня такая рассеянная, Павел Иванович, ничегошеньки у меня под этим нет… — и медленно провела ладонями по юбке и блузке. — Ранний склероз начинается, право слово…
— Опять за свое?
Старательно запихав скомканную бумагу в урну, Жанна подошла вплотную:
— Павел Иванович, вы меня что, бросили? И я теперь — соблазненная и покинутая?
— Да ладно тебе.
— Ну, а все-таки? За десять-то дней любые царапины затянутся. А вы девушкой откровенно пренебрегаете. А девушка, между прочим, истомилась вся, сберегаючи себя для единственного… Па-авел Иваныч! Садист вы, честное слово…
Если откровенно, у него приятно взыграло мужское самолюбие — не столь уж часто его откровенно домогались юные красоточки. Пусть даже, строго говоря, не его, пусть тут и просматривалась финансовая подоплека… Если подумать трезво, Пашку многое оправдывает. Все, с кем он забавлялся, в том числе и на грани, имели полное право отказаться, заехать по физиономии, гордо хлопнуть дверью… Однако ни одна этого не сделала.
— Жанна, — сказал он, глядя в глуповатые красивые глазенки. — Тебе, часом, фотографии не вернуть?
— Которые? — подняла идеально вычерченные бровки Жанна. — А-а… Нет, зачем? Вот кстати, у меня подружка работает в театре, в костюмерной. Помните, я говорила? Можно взять на пару дней ихний гусарский мундирчик… Павел Иваныч? Я же не дура, у меня тоже бывают идеи…
«Ну, эта в помощи доброго самаритянина не нуждается, — про себя констатировал он. — Наоборот».
— Па-авел Иваныч… — тоном обиженного ребенка протянула Жанна. — Лето же, смена гардероба. А я на Лохвицкого в «Чаровнице» такой костюмчик видела… Светленький, без подкладки, конкретная Италия, не бодяжная…
И ухватилась тонкими пальчиками за узел его галстука. Петр, мысленно плюнув, уступил — ежели совсем честно наедине с собой, то не очень-то и тянуло разыгрывать монаха. Расстегивая на ней блузочку, он поймал себя на том, что делает это привычно, со сноровкой окруженного девичьим сговорчивым цветником барина времен Очаковских и покоренья Крыма. Опять-таки привычно — была практика во время визита телезвездочки — пристраивая девушку на обширном мягком кресле, он успел подумать, что рискует не то чтобы переродиться характером, но изрядно врасти в Пашкин образ. Если это продлится еще с месяц, трудновато будет потом отвыкать — от сговорчивых телочек, от роскошной машины, от услужливой горничной, бдительной охраны и всего прочего. Марк Твен, пожалуй, чуточку перемудрил, заставив своего нищего тяготиться королевской роскошью, — роскошь, знаете ли, обладает пакостным свойством засасывать, особенно тех, кто вырос пусть и не в канаве, но и не в холе…
Жанна застонала, притягивая его голову, и он перестал о чем-либо думать, потому что мужик есть мужик и пишется «мужик», аминь, прости ты меня. господи…
…Потом она беззаботно пускала дым, уютно устроившись обнаженной в черном кресле так, как на одной из фотографий в отведенном ей конверте. Петр, приведя себя в порядок, присел на подлокотник и рассеянно погладил ее волосы — чтобы не выглядеть разочарованным в подруге любовником. Вернется Пашка, все пойдет по новой, поэтому не стоит разочаровывать девочку холодным обращением, она-то в чем виновата?
— Павел Иваныч, — сказала она с непонятной интонацией. — А почему вы Митьку Елагина не вышвырнете?
— По поводу?
— Девчонки говорили, он вашу супругу совсем задолбал, Ромео фиговый, так и пялится, так и норовит этак невзначай ручонками обнаглеть. Неприлично же.
— Что бы я без тебя делал, — сказал он, внутренне напрягшись. — Одна ты озабочена моим имиджем…
— Нет, серьезно. — сказала Жанна с видом умудренной жизнью солидной женщины. — Ваше дело, как у вас там с ней, но нельзя же позволять все это на публике. Шепотки ползут. Жена Савельева — и какой-то шоферюга… Ущерб для репутации. Я сама сегодня видела…
— Сегодня?
— Ага. Открывал ей дверцу — и так, знаете, будто бы невзначай пальцами провел, прямо по шее, до самого выреза… Ее аж передернуло…
«Ну, ты у меня нарвешься, красавчик, — зло подумал Петр. — Говорили же тебе, предупреждали. По-мужски ты обещал завязать со всем этим…»
Он резко выпрямился, прошел к столу и нажал клавишу с надписью «Гараж»:
— Савельев. Елагин где?
— Павел Иваныч, вы ж сами его в Аннинск отправили, на три дня, — чуточку недоуменно отозвался дежурный. — Косарев при мне передавал ваше распоряжение…
— Ладно, отбой, — растерянно сказал Петр, нажав клавишу отбоя.
«Ну, Гульфик Лундгрен, ты у меня нарвался». Его мобильник — чей номер, как растолковал Пашка, знали не более полудюжины человек во всем Шантарске — вдруг разразился пронзительной трелью, замигало зеленым прямоугольное окошечко.
Глава пятая
КАК ПРОВОЖАЮТ ПАРОХОДЫ…
— Я слушаю, — произнес Петр насколько мог уверенно, поглядывая искоса на непринужденно развалившуюся в кресле тезку Орлеанской девы.
— Как у тебя дела, Савельев? — послышался абсолютно незнакомый женский голос, усталый, тускловатый.
— Нормально, — ответил Петр, напрягшись. Жанна, сообразив что-то, привстала и проделала нехитрую пантомиму, спросив языком жестов, не следует ли ей выметаться. Вообще-то, молодец девочка, умеет разграничивать служебное и личное… Петр проворно пошевелил кистью свободной руки, и Жанна, сделав понимающую гримаску, в три секунды натянула нехитрую одежонку, простучала каблучками к двери.