— Конечно, Павел Иванович. Говорила я вам… Все ж сразу понятно, я не дура…
— Ладно, глазастая, — бросил он раздраженно. — Свои соображения держи при себе. И — чтобы немедленно…
Отключив селектор, вернулся к Кате, присел на широкий подлокотник ее кресла, присмотрелся. Она явно успокоилась, щеки после коньяка порозовели.
— Все будет в порядке, — сказал он ободряюще. — Как только появится, вышвырну я его с волчьим билетом, а напоследок начищу харю, как в лучших домах…
— Может, без скандала? — спросила она рассудительно. — Он еще, чего доброго, болтать начнет про…
«Тьфу ты, — вспомнил Петр, немного охолонув. — И в самом деле, если Митька начнет продавать газетам кое-какую информацию, выйдет нешуточный конфуз. Или нет?»
— Брось, — сказал он. — Кто ему поверит? Доказательств-то никаких. Слова есть простое сотрясение воздуха, и не более того.
— А у него не могло остаться… фотографий?
— Ни в коем случае.
— Ох, Паша… Все эти твои развлечения…
— Катенька, договорились же — забыть.
— Забудешь тут, когда такие встряски случаются посреди бела дня…
— Ну, прости, — сказал он сокрушенно, вынужденный вновь принимать на себя чужую вину. — Выпей еще рюмочку, что ли. А я аптечку принесу. Надо царапины смазать.
Отыскав в аптечке какую-то импортную мазь, заменявшую старый добрый йод, ловко обработал царапины, парочка коих обнаружилась и на талии, — Митька, похоже, полностью соскочил с катушек и уподобился орангутангу. Катя ежилась и ойкала.
— Не пищи, — сказал он ворчливо. — Если верить тому, что на тюбике написано, болезненных ощущений эта дрянь не вызывает.
— Щиплется…
— Перетерпи, — посоветовал он с голь же хмуро. — Вообще, вид у тебя, надо сказать, провоцирующий. Виктимный, по-научному. Юбка, как носовой платочек…
— Мода.
— Мода… — ворчал он, вешая на соседнее кресло ее плащик. — Ну-ка, повернись, я еще здесь посмотрю… Когда в машине сидишь, юбки, поди, и не видно как таковой… А потом удивляемся, что у кого-то мозги плывут…
— Ладно, не ворчи, — сказала Катя, явно приведенная хорошей дозой коньяка в беззаботное состояние. — Все хорошо, что хорошо кончается. Но какой у меня был вид… Боюсь думать, на кого была и похожа…
— На чертовски легкомысленную девицу.
— На жертву маньяка, — поправила Катя весело. — Это ближе к реальности…
— Она посмотрела на свое живописное подобие. — Пашка, ты все-таки и сам немножко маньячок. Что, твои иностранцы меня сегодня в таком виде лицезрели?
— Они люди раскованные, — сказал Петр. — Что ты так озираешься?
— Пытаюсь представить, где именно ты подружек располагаешь… Неужели прямо в кресле?
— Кто тебе такое напел? — возмутился он. Однако в глубине души чуточку устыдился — как-никак, не только Пашка, но и он сам в этом кабинете развлекался довольно предосудительно — с точки зрения законной супруги. Вопрос, конечно, философский — этично ли изменять чужой жене, Пусть и свято верящей, что она — твоя жена? Ну, предположим, сии мысли есть не более чем увертки — речь ведь идет не о чужой жене, а о твоей любимой женщине. Но ведь, если что и случалось, то — по обязанности, в рамках взятой на себя роли…
— А глаза забегали… — сказала раскрасневшаяся Катя, уже ничуть не похожая на удрученную жертву маньяка. — Уличила я тебя?
— Катерина, обвинения насквозь беспочвенны… И вообще, запахни остатки блузки и одерни то, что ты именуешь юбкой. Иначе я за себя не ручаюсь, руки так и тянутся…
— Ну и протяни, — с провоцирующей улыбкой сказала Катя, откинувшись на спинку и уже не придерживая разорванную блузку. — А то две ночи не протягивал…
Петр поднял ее из кресла, в две секунды разделался с теми пуговицами блузки, что ухитрились сохраниться после елагинской атаки. Катя прильнула к нему. тяжело дыша, юбка упала на ковер. Опуская ее в кресло, Петр успел подумать, что в Пашкином безумии есть своя система, и в самом деле, как-то по особенному возбуждаешься, держа в объятиях женщину, которую оголтело хотят другие мужики, настолько, что средь бела дня пытаются претворить желания в жизнь. И тут же испугался — как бы не нахвататься от своего двойника такого, что потом сто лет не отделаешься… Гены ведь одни и те же?!
Необычность ситуации придавала сил и толкала на новые подвиги. Прошло много времени, прежде чем Катя мягко высвободилась, расслабленно затихла в его объятиях. Не открывая глаз, засмеялась:
— Лучше бы ты в свое время с этого и начал — вместо известных глупостей. Может, я и испорченная, но ведь возбуждает — когда собственный муж совращает в служебном кабинете… Паша?
— Что? — спросил он, блаженно зажмурившись.
— А ведь у тебя что-то очень уж ловко получается с этим креслом, чувствуется привычка…
— Катенька, — сказал он беспомощно. — Давай все забудем и начнем все по-новому, все сначала?
— Хорошо, — ответила она тихо. — Старому я бы не поверила, а вот тебе новому отчего-то верю, Савельев…
Он напыжился от гордости, но, поразмыслив, пришел к выводу, что взлетать на седьмое небо рановато: слишком многое оставалось непроясненным и более того — откровенно настораживающим. Он даже в мыслях не мог решиться произнести — пугающим…
Вскочил, шлепнув по полу босыми ногами, кинулся к залившемуся трелью селектору. Катя принялась торопливо одеваться.
— Ну вот, — кривя рот в нехорошей ухмылке, Сказал он, повесив трубку. — Появился молодчик на территории. Сейчас я с ним как следует поговорю…
— Паша! — она застыла с юбкой в руках. — Осторожнее! Он сумасшедший, точно тебе говорю! Ты бы глаза видел…
— Я тоже не подарок, — отмахнулся Петр. — Тут у меня булавка завалялась, заколи юбку, плащик накинь сверху, сойдет… Потом я тебя сам домой отвезу.
— Паша…
— Не беспокойся, — бросил он на ходу. — Мы люди светские… временами. Светски поговорим…
И зашагал по коридору, стараясь не выглядеть бегущим. Сначала, в первый миг, хотел вызвать Елагина в кабинет и учинить разборку там, но по размышлении это показалось недостойным настоящего мужика. Мало ли какой оборот примет светская беседа, лучше уж проводить ее на вольном воздухе… Пашка, может, и вызвал бы на ковер — но не я…
Елагин как ни в чем не бывало стоял возле своей черной «тойоты», заменившей в качестве разъездной машины несчастный джипер. Кроме него, людей во дворе не было, что облегчало задачу.
Завидев Петра, Елагин его непринужденно окликнул:
— Никак марсиане прилетели, босс? Куда это вы галопом несетесь? Старательно пытаясь сохранять хладнокровие, Петр подошел вплотную и, не
отводя глаз, сказал:
— Я тебя, по-моему, предупреждал… Оба сошлись на том, что это — последнее предупреждение. Кто-то мне по-мужски обещал с этим делом завязать…
— Ты о чем? — невинно уставился на него Елагин.
— Где Катя?
— Катя? — дернул Елагин плечом. — Я откуда знаю? Я ж ей не нянька. Когда я ее последний раз видел, со второй космической скоростью удалялась в сторону проспекта Мира, живехонькая и здоровехонькая. Ничего вроде бы с ней не могло стрястись…
Он осклабился, глядя простецки, недоумевающе — Петр отлично знал эти приемчики, призванные спровоцировать собеседника, вынудить его стать нападающей стороной, а себя самого, понятно, выставить жертвой неспровоцированной агрессии. И потому собрал волю в кулак. Поиграем с ним в его же игру, тоже умеем…
— Посмотри-ка мне в глаза, — сказал он.
— Смотрю, — безмятежно кивнул Елагин. — А что?
— Да ничего. Нормальные глазыньки, без следа Клиники. Тут кое-кто называет тебя сумасшедшим — на мой взгляд, совершенно безосновательно, старлей. Совершенно. Сдается мне, никакой ты не шизик, а попросту наглая скотина. У меня такие В противогазе отжимались со всем рвением, пока в него же блевать не начинали. И упаси их бог при этом пернуть.
— Ты не особенно-то, штабная крыса, — не повышая голоса, ответил Елагин.
— У меня такие, как ты, тоже, случалось, хрен посасывали со всем прилежанием. И добавки просили совершенно добровольно, чтоб ты знал…