— Извините, — послышался смущенный, вялый голос Косарева. — И в самом деле недодумал. Нервы… не железные ведь. Что будем делать?
— Жопу заголять и бегать, — хохотнул Пашка. — Возвращайся в темпе, пообещай миллион, пообещай луну с неба… Хоть собственную задницу. Лишь бы он больше ни разу не взбрыкнул. Пусть питает любые иллюзии. Твоя задача — сделать так, чтобы он до самого конца оставался спокоен, весел и доволен жизнью. И боже тебя упаси на доверенном тебе фронте работ хоть в малости напортачить… Ну давай, финансовый мой, в темпе поспешай!
Вскоре Фомич вышел из подъезда, утирая платком лысину, сел за руль и выехал со двора, от расстройства чувств едва не столкнувшись со въезжавшим «Москвичом». Водитель «Москвича» высунулся в окно и высказал все, что думает о «Запорожцах» вообще и этом, конкретном, в частности. Страдальчески улыбнувшись, Фомич развел руками, свернул на магистраль и скрылся из виду.
Петр по-прежнему держал возле уха приемничек — Фомич выскочил без пиджака. Видимо, снял его там, повесил куда-нибудь на стул, а потом в крайней растрепанности чувств и не вспомнил. Тем лучше, послушаем еще, что они там интересного скажут, оставшись наедине…
— Интересные дела, — задумчиво сказал Пашка.
— Меня это почему-то ничуть не волнует, шеф…
— Да меня тоже. Просто не думал я, что этот пентюх настолько быстро проникнется сутью рыночных отношений…
— А чего вы хотите? Ваша копия, как-никак.
— Вообще да… Меня другое волнует. «Уазик». Прекрасно знаю, что к нам следок ни за что не поведет, что никому чужому ромалы его не отдадут, и все равно… Триста кило денег, Митяй, — это тебе не макулатура. Представляю, как эта развалина там стоит — душа не на месте… Знаешь что? Нажраться охота. До соплей, до паданья мордой в гравий, до поросячьего визга. У Фомича, изволите ли видеть, нервы… А у меня? Ох, я потом и надерусь… Не буду терпеть до Кипра.
— Понимаю, шеф. Побуждения аналогичные… У меня тут мысля родилась. Помните, я предлагал назвать нашу негоцию «операция „Зеркало“»? В том смысле, что этот мешок — ваша точная копия. Так вот, правильнее, по-моему, будет — «Скелет в зеркале». Он, дурень, в зеркало таращится, себя там видит и не знает, что на деле-то в зеркале — скелет…
— Ох, Митя, не занимайся ты херней, — усталым, севшим голосом сказал Пашка. — Это у тебя, сдается мне, армейская отрыжка. Ну почему непременно нужно давать операциям названия? На кой хер?
— Красиво просто. А? «Скелет в зеркале».
— Красиво, красиво…
— Шеф, можно незрелую мысль?
— Ну?
Елагин вкрадчиво сказал:
— У меня тут замаячила идейка… А почему бы нам герра Фомича не проводить чуточку раньше? Не дожидаясь финала? В конце концов, Фея за двоих прекрасно поработает…
— Ох…
— А что вы вздыхаете? Я бы это оформил совершенно бесплатно, без всяких дополнительных процентов. Из любви к искусству. Фомич старенький, из него песок сыплется. Если вдруг откинет копыта на Милке, никто особенно и не удивится. Или в столб въедет с переломом основания черепа. Как мысля, босс? Зачищать так зачищать… Все равно его следом за манекеном отправлять.
— Не гони лошадей.
— Нет, я серьезно. Никто ничего не заподозрит…
— Не любишь ты старичка, а? — засмеялся Пашка.
— Не люблю, Павел Иванович. Гнида наш старичок, если откровенно. Вы ручаетесь, что он так-таки ничего и не заподозрил? Не просек, что его тоже в отходы спишут? Советская школа — вещь серьезная. Ручаетесь?
После продолжительного молчания Пашка признался:
— Не ручаюсь…
— Вот видите. Давайте я… Изящно и легонечко? А?
— Рано, рано, — судя по тону, прямо-таки сквозь зубы заключил Пашка. — Не то чтобы без него совершенно не обойтись, но лучше будет, если триста кило денежек не мы, а он Никифору передавать будет. Так оно проще и легче.
— Ну, смотрите. Я сомнениями честно поделился. Что на душе было, то и высказал.
— Тут не душой нужно, а логикой.
— Я и логикой тоже шевелю, — сказал Елагин. — Только вот с точки зрения логики мне совершенно непонятно, зачем он нам преподнес историйку про то, как манекен от него, изволите ли видеть, оторвался на Кутеванова.
— Думаешь, врал Фомич?
— Не знаю, босс. Просто эта история абсолютно не укладывается в события. Ни с того, ни с сего вдруг оторвался… Причем исходят эти совпадения от Фомича… Которому я совершенно верить перестал… Нутром чую некую несообразность, а точнее сказать не могу по недостатку данных. Поскольку…
Как ни интересно было слушать, Петр выключил транзистор и включил мотор — следовало поспешать в контору, чтобы Фомич не заподозрил неладное. Стоп! Ага, вот он, «Запор», вползает на дорожку. Спохватился, вспомнил про пиджачок…
Тем более пора ехать. Заберет пиджак, и ничего больше не услышишь… …Он ухитрился опередить лысого, вернуться по знакомой уже потайной
дорожке. Засел в кабинете. Через двадцать минут пред его ясны очи, словно лист перед травой, предстал Фомич. С таким пришибленным и запыхавшимся видом, словно бежал пешком от хазы.
Петр, по-прежнему старательно изображая опьянение, бодро рявкнул:
— Ну, посоветовался?
— Посоветовался, — вздохнул Фомич. — Он гарантирует, что миллион вам — будет. Конечно, сначала в ваш адрес, надо признаться, было сказано немало теплых слов…
— Но ведь понял в конце концов, что рынок есть рынок? Молодец, Фомич, на вот, выпей, — Петр вновь приобнял лысого, доверительно зашептал на ухо: — Фомич, а давай вместе «уазик» прикарманим? А? Ты прав, один я не смогу, а вот с тобой на пару… Ну что ты смотришь синими брызгами, аль в морду хошь? Поедем прямо сейчас, заберем тачку — и растворимся на просторах нашей великой и необъятной? Она хоть и съежилась, ан все равно в каком-то плане — необъятная… С твоей башкой и с моими ловкими руками затеряемся, как конокрад в ночи. У меня есть знакомые в Сухуми, границу перейдем, паспортишки выправим… А, Фомич?
У него сложилось твердое убеждение, что какое-то время Фомич раздумывал над его предложением всерьез. Взвешивал. Думал и прикидывал. Но в конце концов годы взяли свое, старый хрен старательно изобразил возмущение:
— Да что вы такое говорите?
— Была бы честь предложена, а от убытка бог избавил, — захохотал Петр. — Да ты не дергайся, финансист, я шутейно… Мне лично и миллиона достаточно. Ты ему не говори, понял, нет? Я ж совсем шутейно.
— Шуточки у вас…
— А ведь забрало, нет? Ладно, замяли. Сейчас ты у меня как миленький хватанешь стопарь — хорошее известие принес…
Глава третья
ОБОКРАДЕННЫЙ БЕДОЛАГА
— Повторяю еще раз, — сказал он медленно, с расстановкой, негромко. — Не криви губки, слушай внимательно. Серьезным делом занимаемся… Когда я скажу «давай!», пшикаешь мне данным дезодорантом в физиономию, уделяя внимание главным образом не самой физиономии, а участку примерно отсюда и досюда, — и показал на себе, черкнув ребром ладони по горлу над ключицами, по животу. — Считаешь до пяти, при этом Задерживаешь дыхание и закрываешь глаза. После процедуры уходишь спокойно — повторяю, спокойно! Обращать на себя внимание нельзя… Повтори.
Надя дернула плечиком:
— Я итак…
— Повтори, — сказал он тихо, убедительно. — Мы не забавы шутим…
Она добросовестно повторила, не разу не запнувшись и ничего не перепутав.
— Мысленно себе представила последовательность действий, как я учил?
— Ага, — сказала Надя. — Ты не волнуйся… Они стояли в узеньком проходике — с одной стороны задние стены кирпичных гаражей, с другой тянулся грязный бетонный забор, за которым прилагало отчаянные усилия к выживанию то, что сейчас осталось от радиозавода. Место было безлюдное, мало посещаемое обычными прохожими. По сей причине всякий свободный кусочек земли оказался усеян пустыми бутылками, одноразовыми шприцами, кучками фекалий, судя по габаритам, отнюдь не собачьих, а также известными латексными изделиями.
Петр собрался с духом, добросовестно зажмурился, приказал: