ноги не подкашивались, стены вокруг не вертелись. Просто вискам стало невыносимо жарко, а во рту — сухо и как-то по-особенному непередаваемо. И незнакомо мерзко.
— Девушка, простите, я не понял, — сказал он, заставляя себя сохранять то же расчетливое спокойствие. — Как это убились? Как похоронили? Я от него намедни письмо получил…
— А число было какое? В письме?
— Восьмое, — сказал он после короткого раздумья.
— Ну вот, а десятого они и разбились. На савельевской «шестерке». Они ж заявление собирались подавать в загс, вы знаете?
— Слышал.
— Вот… Он, вообще-то, осторожно ездил, а тут, видимо, понадеялся на прежнее уменье… Экспертиза показала, что они оба… употребили. На радостях, наверное. Вот и получилась… не совсем чтобы радость.
В ее голосе не слышалось и дежурного сочувствия — скорее уж азарт причастности к информации, нерассуждающее щенячье любопытство юного существа, не осознающего, что такое смерть.
— Где это случилось? В городе?
— То-то и оно, что за городом. Километрах в Трех от Академгородка. Там проселочная дорога, хитрый поворот, он, видимо, решил стороной объехать, не светиться перед гаишниками, или как они теперь там кличутся… Машина не загорелась, а вот разбило ее качественно. Петра Ивановича.., а вы правда не близкий знакомый?
— Правда. Скорее и не знакомый вовсе. Так, сослуживцы, я же вам говорил уже…
— В общем, Петра Ивановича опознали только по орденам и документам. Киру Максимовну, в общем, не особенно приложило, даже лицо целое… Затылок главным образом, она, видимо, не пристегнулась на проселочной. Меня муж, кстати, всегда заставляет пристегиваться…
— Значит, похоронили? — перебил Петр.
— Ну, я же говорю… Мы все ходили. И родители Киры Максимовны были. Вот только у Савельева — никого. У вас же там, в Шантарске, его родной брат живет?
— Да.
— Только ни у кого его адреса не было… Вы с ним, случаем, не знакомы?
— Не знаком, — сказал Петр сквозь жар в висках и мерзкий вкус во рту. — Совершенно.
— И адреса не знаете?
— Соответственно. Не знаю.
— Ну, я думала, мало ли… В общем, их вчера похоронили. Вы, кстати, не в курсе — ордена полагается на одну подушечку класть или каждый на отдельную? Мы на одну положили…
— До свиданья, — сказал Петр.
Нажал кнопочку «NO». Со стуком отложил телефон на стол, не сразу попал в рот сигаретой. Уж за то, что он не спит, а следовательно, происходящее вовсе не кошмар, можно было ручаться. Не сон это, а доподлинная явь. Явь, в которой ему лично, если прикинуть, не оставалось места. Он был жив, но в то же время лежал на новосибирском кладбище рядом с Кирой. «Только по орденам и документам и опознали…» Алкоголь в крови… заявление в загс…
Нет нужды долго ломать голову, чтобы вспомнить, у кого остались его документы и ордена. У индивидуума по имени Павел Иванович Савельев.
Несколько мгновений казалось, что сквозь его голову, сквозь мозги пронесся физически ощущавшийся вихрь. И этот вихрь все расставил на свои места. То, что смутными образами гуляло в подсознании, обрело ясные, четкие формулировки. То, что не оформлялось в мысли, отлилось. То, в чем самому себе было страшно признаться, всплыло на поверхность и звучало в ушах.
А еще там настойчиво присутствовала цитата, уж и не вспомнить откуда: «голая, как правда». Как правда. Голая…
Если набраться смелости и взглянуть фактам в лицо, голая правда такова: брательник Пашка — явный сексуальный маньяк, субъект с подозрительными связями, шантажист, мошенник и… Наберись смелости хоть теперь пойти до конца — и убийца, как ни страшно это произносить пусть про себя. И убийца. Врач Николай Петрович мог и в самом деле попасться вечером на глаза обкурившейся шпане. Марушкин мог и в самом деле вогнать себе убойную дозу героина. Но в сочетании с только что услышанным сообщением об аварии…
Нет тут случайностей. Никаких. Доктор — один из немногих, кто знал о подмене. Марушкин — один из немногих, кто знал, что под «Панкратовым» скрывается нечто иное. Одному холсту — за триста, двум другим — за сотню лет. Что же там, интересно? Точнее, кто? Все документы на вывоз в порядке, за границу вот-вот уплывет нечто дорогое… а как же иначе? Зачем было огород городить? В точности как в деле Хромченко, вот только у генерала Хромченко не хватило ни ума, ни решимости пристукнуть художника, намалевавшего поверх Айвазовского и Врубеля весьма аляповатые пейзажики… предположим, генерала и смерть мазилки не спасла бы…
Дело, конечно, не в картинах. Скрытые под современной живописью старые мастера — отнюдь не главное. И денежки Бацы — пожалуй что, не главное. Есть еще Тарбачанский проект. Сто пятьдесят миллионов долларов. Сто пятьдесят. Миллионов. Долларов…