— И всегда будет так… Только… — Тася повернулась на спину и коснулась его губ. — Только, пожалуйста, пусть у доктора будет кровать пошире…
Одежда на полу, на спинке кресла белеет крахмальная рубашка в соседстве с Тасиной блузкой. Сама она нага, коса рассыпана русой волной.
Они разомкнули объятия, подставляя легкому ветерку, влетающему в распахнутое окно, влажную кожу.
— Луна огромнейшая! — Тася вскочила, тонкая, голубая, в серебристой гриве разметанных волос. — Знаешь, она бежала за поездом, все время глазела на меня и обещала: «Тебя ждет он!» Правда-правда!
Тася присела на широкий подоконник, обняв колени руками и подняв лицо к луне.
— Я счастлива. Спасибо тебе, — сказала бледному лику, стыдливо прячущемуся за прозрачное облако. — А звезды, звезды! Огромные… и миллионы, наверно! Медведицу я вижу! Ковшик — семь ярких звезд. Ты думаешь, она о нас знает?
— Звезды знают все. — Миша сел рядом.
— Все-все? И что будет?
— Все. — Он обнял Тасю, в поцелуй бросились как в омут. — Они знают, как я тебя люблю.
— А Луна все про меня знает. Вон вся в светлом кругу' и улыбается. Как я тебе.
— Ай, Тасяка! Сегодня же весеннее полнолуние! — Михаил вскочил. — Совершенно отлично! Вот видишь, все за нас.
Он принес вино и протянул Тасе бокал с едва просвечивающим гранатом темным напитком. — Случилось то, что предначертано. Я знал это с самого начала. Теперь мы муж и жена. — Он поцеловал ее сладкие губы. — У нас будет верная, вечная, настоящая любовь. Звезды смотрят на нас, они не подведут.
Тася строго добавила:
— Я думаю, нет, уверена — настоящая любовь может быть только одна.
Михаил рассмеялся:
— Одна! А вот заболей я сейчас или попади под лошадь, ты останешься одна куковать до самой старости?
— Глупости спрашиваешь, Миша — Тася нахмурилась. — Я не останусь одна — просто меня уже не будет. Застрелюсь или приму яда.
— Стоп! Прочь, прочь гадкие слова. Я буду жить вечно. А ты вечно будешь манить меня, зеленоглазая Маргарита. Ты похожа на ведьму, приманила — и я погиб. Сидишь такая вся серебряная и невесомая, словно вот-вот полетишь. О бедный наш инженер Листовничий! Он частенько возвращается за полночь из шахматного клуба. Увидит тебя — и конец! Сбрендит, клянусь. Я же сбрендил.
Тася юркнула под одеяло:
— Скоро утро.
— Завтра мы поедем в Бучу. Я представлю тебя маме и всему семейству. Господи, как ты им понравишься! Постой — нет. Завтра экзамен. Не бойся, я выдержу, я все знаю — это история. Меня никто не завалит.
— Наконец-то я смогу хоть несколько часов провести с тетей Соней. Наверняка она обижается. Я не оправдала ее надежды, не только Фребелем не увлеклась, но и вообще…
— Ты увлеклась мною. Моя мама — ее подруга. А сердится твоя тетя потому, что ее не любит Луна.
— Зато дядя Витя прямо обожает! «Софочка — мой золотой фонд!»
7
К тете Соне Тася попала лишь через несколько дней. Невозможно было думать ни о чем ином, кроме того, что происходило у них с Мишей. Они вместе и безумно любят друг друга. Да, безумно, безумно! Это важнее всего на свете, остальное — суетливая и скучная чепуха.
Наконец случилось. К десяти часам утра, проводив Мишу на очередной экзамен, Тася была на Большой Житомирской. Оделась поскромнее, не хотела выглядеть кокеткой. И вообще, на душе было скверно. Никогда, никогда взрослые, даже такие милые и добрые, как тетя Сонечка, не понимают молодых.
Оглядев племянницу с ног до головы, Софья Николаевна насмешливо покачала головой:
— Хочешь сказать, что вернулась с дачи? И целую неделю провела там? Я виделась с Варварой Михайловной, я знаю, что ни тебя, ни Михаила в Буче не было. Лучше не лги.
Тася опустила глаза, впервые ей пришло в голову, что она совершила нечто абсолютно недозволенное и, может быть, тетя в чем-то права. Софья Николаевна показывала это всем своим видом, выражавшим терпимость к ужасающей распущенности.
— Ладно, не будем вдаваться в подробности твоего времяпрепровождения. Перейду прямо к делу. Собственно, давно хотела поговорить с тобой, Татьяна, серьезно. Пройдем в кабинет Виктора, там прохладней.
Оказавшись в большой комнате, обставленной солидной мебелью красного дерева, Софья Николаевна предложила Тасе сесть в кресло, сама расположилась на диване, закинула ногу за ногу и закурила. — Это верно, что у тебя с Булгаковым все так серьезно?
Тася кивнула:
— Очень.
— Я виделась с Варей. — Лицо тети Сони стало похоже на трагическую маску — уголки вишневых губ опустились, тонко очерченные брови сдвинулись домиком. — Она, конечно, понимает, что сын сильно увлечен. Но… не настолько же? Не настолько, чтобы, как ты изволила сформулировать, «очень»?