— Нет. Он будет всегда! — хрипло прокричал Михаил и распластал свои ладони поверх ее, отделенных мокрым стеклом.
Прошел по вагону кадыкастый проводник, тряся звонком и предупреждая об отправке. Поезд замер на секунду и мягко пошел, набирая скорость. Михаил не побежал за вагоном, пропал в толпе.
Тася закрыла глаза и, чтобы как-то удержать себя от мучительного желания взвыть во весь голос, принялась мысленно строчить первое письмо: «Наш май будет всегда… Всегда, любимый…»
Михаил тупо смотрел на мелькающие вагоны. Проплыл мимо тамбур последнего с железнодорожником, держащим флажок. Михаил сорвался с места и отчаянным рывком догнал вагон. Подножка была поднята. Проводник с ужасом смотрел на парня, пытавшегося вскарабкаться на металлическую ступеньку, на его руку со вздувшимися жилами, вцепившуюся в поручень. И бубнил как заведенный: «Не велено! Не велено на ходу садиться…»
Парень не удержался, упал на перрон. Остался лежать, подставив дождю вздрагивающую от рыданий спину.
9
Дома Тасю ждал серьезный разговор. Родители были убеждены, что мысли о браке с юношей, едва поступившим в университет, недопустимы, какими бы достоинствами ни обладал «жених». У семнадцатилетнего студента, сына вдовы с очевидностью не могло быть средств к самостоятельному существованию и обеспечению собственного семейства. Разумеется, родители Таси небедны и не заставят их голодать, но сколь унизительно должно быть для мужчины существование за счет средств жены. Да и как объяснить помешавшейся на своих чувствах девушке, что такого рода пылкие юношеские влюбленности имеют свойство столь же быстро угасать, как и вспыхивать. Как всегда в таких случаях, помогала надежда: «время лечит», «время покажет».
Увы, время шло, показывая нарастающее неблагополучие.
Тася кое-как дотягивала последний класс гимназии. Михаил жил в полусне, забыв об университете. Все время он отдавал мечтаниям и сочинению писем в Саратов — это было необходимо как воздух. Тася обещала приехать на Рождество, он считал дни и, как в детстве, ставил в календаре на прожитых днях крестики. Скорее — жирные, черные кресты, яростно вычеркивая эти ненужные дни из своей жизни. Только бы дотерпеть, только бы хватило сил, Тася приедет, и больше он ее не отпустит. Мама поймет, мама не станет препятствовать их любви.
Варвара Михайловна Булгакова тяжело переживала случившуюся с сыном беду Беду — иначе она это и назвать не могла. Как бы ни хороша была саратовская девица, но появилась она в Мишиной жизни совершенно не вовремя, разрушив надежды на Мишину будущность. Он был похож на помешанного, не слышал ничего, что говорила ему мать. Попытки объясниться с сыном она оставила после первого же разговора.
— Михаил, прости, что я вмешиваюсь, но ты совершенно не в себе. Университет забросил. Как будто тебя приворожила эта саратовская девица. Ты способен выслушать мое мнение по поводу твоей… пассии? Извини, но я знаю твою влюбчивость. Многое зависит от поведения девушки. И если она хорошо воспитана, то не позволит… Не позволит юноше совершить необдуманный поступок. А эта особа…
У Михаила побелели пальцы, впившиеся в подлокотник кресла.
— Мама, если вы еще раз недоброжелательно отзоветесь о Татьяне Николаевне, я уйду из дома. Прошу вас, поберегите свое и мое сердце.
Не слова и не тон сына обдали Варвару Михайловну ледяной волной. Его взгляд. Никогда прежде она не видела у него таких глаз — глаз глубоко страдающего и отчаявшегося человека.
«Да он и в самом деле обезумел! — подумала Булгакова, с ужасом глядя на образ Казанской Божьей Матери над теплящимися лампадками. — Исцели его от наваждения! Дай мне терпения и понимания, Пресвятая Дева!»
Варвара Михайловна зачастила к священнику отцу Александру Глаголеву в церковь Николы Доброго. Когда-то он был дружен с ее мужем, остался доверенным лицом и добрым другом и для нее.
В зеленом сумраке кабинета, затененном деревьями церковного парка, где запах старых книг и ладана смешивался с запахом осенней листвы, отец Александр внимательно слушал Варвару Михайловну, устремив на нее взгляд понимающий и добрый. Выслушав же, произнес:
— Господь милостив. Верно одно: уныния ни в коем случае допускать нельзя.
— Но ведь если с Мишей из-за нее случится что-то нехорошее, я никогда не прощу ей! — выплеснула боль Варвара Михайловна. Батюшка осенил ее крестным знамением:
— В терпении и прощении ваша материнская сила. Не забывайте об этом.
За две недели до Рождества Варвара Михайловна с детьми выехала в Орел к родной сестре, бездетной, тяжело захворавшей и умолявшей последний раз дать возможность взглянуть на племянников. Миша остался в Киеве. Он выходил из дома только для того, чтобы отправить очередное письмо в Саратов и, наверно, ничего бы не ел, если бы не Саша Гдешинский — верный друг, талантливый скрипач. Длинный, сутулый, с головой, склоненной к левому плечу то ли по привычке ощущать здесь, во впадине у шеи, поющее тело скрипки, то ли сгибавшейся под тяжестью могучей вьющейся шевелюры, он был отличным партнером во всех розыгрышах и затеях Михаила. То, что происходило с Михаилом после встречи с Тасей, обескураживало Сашу. Он тщетно пытался оживить в друге былую жизнерадостность, сыпал шутками и анекдотами. Михаил оживлялся лишь тогда, когда речь заходила о Тасе. Теперь он ждал ее к Рождеству, и планы на этот семейный праздник, обсуждение тактики сближения Таси с семьей занимали все его мысли. Осунувшийся, с заострившимся носом, отросшими светлыми вихрами, впалыми щеками, покрывшимися рыжеватой щетиной, он был похож на тяжелобольного. Семь месяцев без Таси, двести шестнадцать дней, похороненных под крестами забвения. Оставалась неделя.