Нет в романе и Таси, пережившей все события страшного года рядом с Михаилом. На первый взгляд странно. Однако вполне понятно, что Тася, как свидетель и участник не вошедшей в роман негативной стороны жизни героя, не могла вписаться в сюжет. «Бесстрашие и достоинство» — девиз Алексея Турбина и собственное подлинное жизненное кредо Михаила Афанасьевича, сильно дискредитировала история с морфинизмом.
«Нет ничего хуже, чем малодушие и неуверенность в себе…», «Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков… Нет, это самый страшный порок» — упорно внушает нам и себе писатель на страницах своих произведений. Он испытал это сам и вправе выступать в роли наставника. Но свидетель его испытаний и бедствий в лице все претерпевшей мученицы жены писателю не нужен. Его беда и позор остаются «за кадром» вместе с разделившей их Тасей.
Тася — жертва слабости, жестокости мужа — персонаж совсем иной истории, в которой один из супругов добровольно принимает жертву другого, пользуется его жизнью, его преданностью. Такого романа Булгаков не написал.
2
Итак, Миша и Тася вернулись домой.
Звякнул, затрепетал нетерпеливо знакомый колокольчик у двери. Заторопились шаги.
— Миша! Таська! — Черноглазая, смешливая Лёля повисла на шее брата.
Домочадцы бросились встречать прибывших, затискали в объятиях, забросали вопросами. Потом, передавая друг другу, смотрели полученное Михаилом удостоверение о том, что «врач вяземской городской земской больницы выполнял свои обязанности безупречно».
Вскоре пришли супруги Воскресенские, за которыми сбегал Иван. За улыбкой Варвары Михайловны чувствовалась настороженность. Иван Павлович застенчиво протянул Тасе подарки — бутылку хорошего вина и нарядную, «доисторическую» коробку конфет, украшенную изображением снежных зайчиков и сверкающей елки.
Все во внешности Ивана Павловича соответствовало слову «доктор». Тихий, ласковый, немного окающий говор, мягкие белые руки, надежная коренастая фигура в киевской тройке из серого в рубчик сукна с золотой часовой цепочкой на жилете.
Спешно были собраны лучшие съестные припасы. Николка содрал крышку с овальной банки иностранных сардин и вскрыл треугольную упаковку немецкой ветчины, Варя нарезала кружками телячью колбасу. И квашеной капусты, и соленых огурчиков принесли из кладовой. Даже борщ разогрели и налили в супник. Варя радовалась, что не выдала клянчившим с утра братьям остатки пирога собственного приготовления. Появились парадные бокалы и нарядная скатерть с синей каймой и кистями. Внушительная семья разместилась за овальным столом. На приехавших обрушилась лавина новостей.
— Прислуги теперь тут нет, уж извините, если мы невкусно приготовили. — Варвара Михайловна взглянула на Тасю. — В ресторане, конечно, вкуснее.
— Мама, они же изголодались там, сразу видно! — Варя положила Тасе кусок пирога с капустой: — Сама пекла.
— Видно… — опустила голову мать. — Много чего видно.
— А мы под немцами! Заметили в городе таких серых солдатиков с медными тазами на головах? — сверкая птичьими глазами, близко посаженными к переносью крупного носа, сообщил Николка.
— Как оловянные солдатики! Только большие и страшные. Бум, бум ботинками по мостовой — жутко, ей-богу, делается. Я даже на другую сторону перебегаю, — подал голос большеголовый толстяк и уронил вилку. — Илларион, можно звать попросту — Лариосик. Семейными обстоятельствами приведен в ваш гостеприимный дом. Рад вашим врачебным успехам, Михаил Афанасьевич. Наслышан — гордость семьи. И супруге мое полное почтение. — Приподнявшись, он попытался протянуть Михаилу руку опрокинул бокал с вишневой наливкой на брюки и ретировался в ванную.
— Немцы в тазах такие свирепые! Всех врагов отобьют. Их все боятся, — вернулся к интересующей его теме Ваня.
— А как обстановка в городе? — бодро поинтересовался Михаил, чувствуя, что домашние опускают глаза, смущенные его видом.
— Обстановка нормальная. Полный порядок! Все как раньше — магазины, салоны, рестораны. На Крещатике толпа нарядная. В бильярдную к Голомбеку частенько забегаю. Сходим? — Николка пригладил молодые усики. Он окончил гимназию и поступил в военную академию. — Колька Гладыревский тебя обождался. Хочешь, к нему зайдем?
— Позже. — Михаил ограничивался короткими фразами. Он чувствовал, что действие утреннего укола заканчивается и предательская дрожь пробегает по спине.