Все замолчали. А Михаил и не замечал никого, только видел те страшные, озверевшие толпы, что потрясли его по дороге в Москву.
— Разве можно не бояться этих людей с волчьими инстинктами, с лживыми, трескучими лозунгами! А ваш Троцкий — убийца и монстр. Я буду воевать с ними… я…
Тася увела мужа, чтобы сделать укол.
4
Снова Тася бегала по аптекам, с ужасом понимая, что болезнь мужа возвращается, — Михаил потерял самообладание.
Там была глушь, нервные перегрузки, непомерная усталость. Здесь — ненависть к власти красных, все больше проявлявшей себя. Метод борьбы с роковым пристрастием мужа оставался тот же — угроза потерять лицензию. Пока Михаил так боится за свою карьеру врача, если собирается работать, то не все потеряно.
Однажды, набравшись сил, Тася заявила:
— Миша, это катастрофа. В аптеках записали твою фамилию. Сказали, что намерены лишить тебя печати. Похоже, это очень серьезно. Не посылай меня больше за морфием. Я не хочу быть убийцей доктора Булгакова. Ведь ты врач от Бога! И знаешь что, — она приблизила свои потемневшие глаза к его испуганным, светлым, — я верю в твою звезду! Ты говорил мне, что мечтаешь о общественности и славе. Они будут. Клянусь. Только возьми себя в руки.
…Наконец-то Михаил нашел силы скрутить себя в бараний рог — доза наркотика постоянно снижалась. Он все увереннее чувствовал себя, ощущая, как ослабевает зависимость. И стыд перед семьей сменился былой насмешливостью, появились прежние шутки, подколы и даже выходы в свет «по бабам» с Колей Гладыревским. Тася смотрела на эти «мужские походы» как на признаки выздоровления и старалась усмирить вспыхнувшую ревность.
«Главное — занять его интересным делом!» — решила она и спешно продала столовый серебряный сервиз, подаренный отцом к свадьбе. Денег хватило на обустройство кабинета и маленькой приемной. Над дверями кабинета появилась табличка: «Доктор М.А. Булгаков. Лечение венерических болезней».
Появились пациенты. При условии конфиденциальности приходили лечиться весьма состоятельные и даже известные люди. Неприметный дом на Андреевском спуске оказался удобен для тех, кто боялся огласки. Метод лечения в те годы был весьма определенным — курс вливаний сальварсана. Проштудировав новейшие работы по этому вопросу и посоветовавшись с совершенно зря впавшим у него в немилость Воскресенским, Михаил проводил лечение все уверенней. Отношения с мужем матери наладились.
Тася в белом халатике и крахмальной косынке открывала дверь, провожала клиента в приемную, потом, сверяясь с записями в журнале, вызывала к доктору. Большая ширма в его кабинете позволяла пациентам не сталкиваться, сохраняя инкогнито.
Во время приема Тася помогала мужу — держала руку больного, когда он впрыскивал лекарство. Кипятила воду, стерилизовала шприцы.
Горячая вода должна была всегда иметься под рукой. Но не стоило поручать это дело Лариосику.
— Опять самовар расплавил! Урод, ей-богу, урод несчастный! — хныкал он, разгоняя чад руками. — Я сам в мастерскую отнесу. Считайте, уже за три починки вам, Татьяна Николаевна, должен.
— Да ладно вам, Лариоп. Я сама не лучше, каждый день что-то бью, — отмахивалась Тася, особой ловкостью также не отличавшаяся.
У Булгаковых снова стала собираться молодежь. И хотя в доме больше не было горничной и посуду мыли по очереди, стол накрывался как прежде. Лучшим помощником в Тасиных кухонных дежурствах стал cемнадцатилетний Ваня, живо надевавший фартук и принимавшийся за любую работу — чистку картофеля, мытье тарелок.
Тacя с Мишей начали выходить в театр, в кино. Мелодрамы потешали Михаила своей наивной глупостью. Он делал вид, что не понимает происходящего на экране, громко задавал вопросы:
— А это кто? А что он хочет? Он что, плохой? Пoчему его женщина в шляпе ударила?
Тася отмахивалась, стесняясь нервно косящихся на них зрителей.
— Дама, дама! — не выдержала однажды соседка сзади. — Раз уж вы привели его, то объясните, что происходит. Видите, человек не понимает!
Позже Михаил неоднократно повторял этот трюк.
Тася надеялась, что болезнь отступила окончательно и день за днем в издерганном, замученном человеке будет возрождаться прежний умница, весельчак, балагур.
5
В 1918 году Михаил полностью отказался от впрыскиваний. С морфием было покончено. Но прежним он не стал. Наркотик нанес его психике жестокие раны. В характере произошли тревожные изменения, вылезло наружу то, что ранее скрывалось под здоровым оптимизмом и бурлящей веселостью: недоверчивость, мнительность, жесткость.