Тася сорвалась и полетела открывать.
— Боже ты мой, лицо белое… Ты ранен? Где, где?
Михаил тупо посмотрел в зеркало и улыбнулся. Криво, дернув щекой. Затем поморщился, с помощью Таси стащил пальто и, ни слова не говоря, прошел в столовую, опустился на стул и весь обвис, как мешок.
Михаил обвел глазами тихую столовую, остановил мутный взгляд на самоваре, несколько секунд вглядывался в свое искаженное отражение в блестящей грани.
— Да, — наконец выдавил он из себя бессмысленно.
Тася, услыхав это первое слово, решила спросить:
— Слушай, ты… бежал, конечно?
— Вы знаете, — медленно ответил Михаил, — они, представьте, в больничных халатах, эти самые синие-то петлюровцы. В черных…
Еще что-то хотел сказать, но вместо речи получилось неожиданное. Он всхлипнул звонко, всхлипнул еще раз и разрыдался, как женщина, уткнув голову в руки.
— Бандиты… но я… я… интеллигентская мразь! — сказал неизвестно к чему.
И распространился запах эфира. Варя дрожащими пальцами начала отсчитывать капли в рюмку.
В ночь на третье февраля Михаил пережил сильное нервное потрясение — неделю пролежал, бормоча что-то невнятное про все ту же интеллигентскую мразь.
Город уже заняли красные. Это было их второе явление в Киев, переполненный бегущими к югу от большевиков людьми.
«Большевиков ненавидели… ненавидели по ночам, засыпая в смутной тревоге, читая газеты, в которых описывалось, как большевики стреляют из маузеров в затылки офицерам и банкирам. И как в Москве торгуют лавочники лошадиным мясом, зараженным сапом. Ненавидели все — купцы, банкиры, промышленники, адвокаты, актеры и домовладельцы, кокотки, члены Государственного совета, инженеры, врачи и писатели».
Когда красные первый раз взяли город, их ненавидели и боялись. Боялись массовых расстрелов, поджогов — «классовой чистки».
Второй приход большевиков был отмечен заколоченными витринами, закрытыми воротами домов и пустыми улицами.
Киевляне сидели по домам, опасаясь высовываться и попасть в облаву. Новая власть заставляла жителей города выходить на работу, дабы оживить торговлю, почту, телеграф. У Таси была справка о туберкулезе. А доктора Булгакова красные не тронули. Переждав несколько дней, он продолжил заниматься частной практикой.
Куда подевались продукты и товары, изобиловавшие при немцах? Магазины и лавки были закрыты, рынок едва торговал по немыслимым ценам. Тася с сестрами Михаила ходили по селам, выменивая вещи на крупу:
Вернувшись, рассказывала со смехом, как деревенская баба, пересмотрев продаваемые Тасей платья, ткнула пальцем в браслет на ее руке: «Я оце хочу!»
— Соображает баба, нашим счастьем прельстилась.
Михаил странно посмотрел на украшение:
— Эта вещица непродажная, как неразменный золотой. Учти, Таська, ее потеряешь, а с ней и меня.
…Город, и особенно интеллигенция, ждали белых. И дождались. С хлебом-солью встречали восседавшего на белом коне генерала Бредова. На следующее утро в город вернулась жизнь: открылись магазины, кафе, вмиг засияли заколоченные при Петлюре и большевиках витрины. У дверей ресторанов выросли швейцары. На улицы вышла нарядная толпа. Однако вслед за эйфорией возвращенного благоденствия последовало разочарование. Белые проводили обыски, аресты, выявляя большевистских приспешников. Многие склонялись к мысли, что власть красных, может, и к лучшему, ведь нужна же была встряска России? Но недолго жили иллюзии.
9
— …Это невозможно. Невозможно, я говорю! Слухи, враки! Не может быть! Не верю! Не хочу верить! — Иван Павлович Воскресенский прямо из передней, не замечая открывшего ему Ваню, прошел в гостиную Булгаковых. Галстук съехал набок, лицо в красных пятнах. — Варя дома валерьянку пьет, а я говорю — невозможно! Потому что ежели такое возможно, то уж… извииите… — Он развел руками и упал на стул, промокая носовым платком взмокший лоб.
Вся семья была в сборе. И тихо было, как на похоронах.
— Мы уже знаем. Это правда, — сказал Михаил, получивший страшное известие от Сынгаевского, снабжавшего верной информацией. — Романовы уничтожены. Варварски, немыслимо, жестоко. Все. С врачом и челядью. — Михаил, несмотря на июльскую жару, приложил ладони к изразцам холодной печи. — Морозит как…
— А у нас билеты на Вертинского. В летнем театре выступает… Пропали… — пролепетала Тася.
— Тебе… тебе никого не жалко! Это живые люди, дети! Это монарх — помазанник божий! И вообще… — Он повернулся лицом к находящимся в комнате. — Что можно ждать теперь от этих…