Пулеметы гремят дружно целой стаей.
Чеченцы шпарят из аула. Бьются отчаянно. Но ничего не выйдет. Возьмут аул и зажгут».
Так описан этот эпизод в «Необычайных приключениях доктора».
Не запечатлена в отчетливо прописанной картине лишь Тася. Она была рядом, помогала переворачивать раненых, наполняла шприцы.
— Вы, медсестра, откуда? Почему не в форме? — К Тасе подошла женщина-врач в пенсне на сухом, желтом лице.
— Это моя жена. Она помогает мне, — объяснил ситуацию Михаил начальнице перевязочного пункта.
— Я хотела вас попросить разрешить мне остаться… Образования медицинского у меня нет. Но я опытная, на фронте с Михаилом работала, — затараторила Тася. Женщина в белом халате посмотрела на нее с явным пренебрежением, головой качнула возмущенно:
— Ну, милая! Куда ж вы без образования? Дома сидите.
— Я жена доктора. Сейчас лишние руки не помешают, — не сдавалась Тася, которой от мысли, что она оставит тут Михаила одного, становилось плохо.
— Уж извините, голубушка, но с женами на военные точки ездить не полагается, — не смилостивилась начальница. — Обстановка военная, может бой завязаться. Ваш муж — военный врач, я имею институтское образование и работаю по демобилизации. — Она поправила переносье пенсне. — Добра вам желаю, поймите меня правильно.
На обратном пути Тася хмурилась:
— Опять я не нужна.
— Глупая, ты мне очень нужна, мне. Сиди в городе и жди. А я буду знать, что должен вернуться живым.
Обстановка на фронте накалялась с каждым днем. Булгакову пришлось дежурить на перевязочном пункте ночами.
Помогая изувеченным людям, Михаил все меньше понимал, за что и с кем он сражается. Обидно умереть вот так — непонимающим, непонятым. Не успев израсходовать силу, ниспосланную свыше. Не силу кулаков или пули — силу слова. Чем круче затягивался узел событий, тем сильнее было желание запечатлеть происходящее.
«Ночь нарастает безграничная… Тыла нет. И начинает казаться, что оживает за спиной дубовая роща. Может, там уже ползут, припадая к росистой траве, тени в черкесках. Ползут, ползут… И глазом не успеешь моргнуть: вылетят бешеные тени, распаленные ненавистью, с воем, с визгом и… аминь!..
…Да что я, Лермонтов, что ли! Это, кажется, по его специальности? При чем здесь я?
Заваливаюсь на брезент, съеживаюсь в шинели и начинаю глядеть в бархатный купол с алыми брызгами. И тотчас взвивается надо мной мутно-белая птица тоски. Встает зеленая лампа, круг света на глянцевых листах, стены кабинета… Все полетело верхним концом вниз и к чертовой матери! За тысячи верст на брезенте, в страшной ночи. В Хан-кальском ущелье».
«Взяли Чечен-аул…
И вот мы на плато. Огненные столбы взлетают к небу. Пылают белые домики, заборы, трещат деревья. По кривым уличкам метет пламенная вьюга, отдельные дымки свиваются в одну тучу, и ее тихо относит на задний план к декорации оперы “Демон”.
Пухом полна земля и воздух. Лихие гребенские станичники проносятся вихрем к аулу, потом обратно. За седлами, пачками связанные, в ужасе воют куры и гуси.
У нас на стоянке с утра идет лукулловский пир. Пятнадцать кур бухнули в котел…
А там, в таинственном провале между массивами, по склонам которых ползет и тает клочковатый туман, пылая мщением, уходит таинственный Узун со всадниками.
Голову даю на отсечение, что все это кончится скверно. И поделом — не жги аулов».
«Сегодня я сообразил наконец… Довольно глупости, безумия. В один год я перевидал столько, что хватило бы Майн Риду на 10 томов. Но я не Майн Рид и не Буссенар. Я сыт по горло и совершенно загрызен вшами. Быть интеллигентом вовсе не означает обязательно быть идиотом…
Довольно!
Все ближе море! Море! Море!
Проклятье войнам отныне и вовеки!»
3
Увы, море было еще далеко.
Вскоре доктора Булгакова направили в Грозный, из Грозного — в Беслан, запомнившийся тем, что питание состояло сплошь из одних арбузов. Правда, солдаты воровали кур во дворах, варили и приносили доктору.
И вновь перевод во владикавказский госпиталь.
Зима 1919-го, липкая, дождливая, промозглая. Поселили доктора в школе — громадном пустом холодном здании. Но выдавали неплохой паек, платили жалованье и даже денщиком обеспечили — деревенским русским парнем Гаврилой.
На базаре можно было купить все необходимое — муку мясо, селедку. Миша стал печататься в газете «Зори Кавказа». Говорил жене: рассказы пишет, пустяки. Иногда даже давал читать. Она все нахваливала, всему радовалась, а он пренебрежительно дергал углом рта и комкал газету. Но писать не бросал. Только приходил из госпиталя и либо за письменный стол садился чуть не до утра, либо удалялся на какие-то загадочные «дежурства». На жену ноль внимания, словно она пустое место. Тасе надоело повторять одно и то же — даже дров нарубить не допросишься.