В «Записках на манжетах» советует: «…а вот глаза. Нехорошие глаза. С голодным блеском. Совет: берегитесь этого блеска. Как только появится, сейчас же берите взаймы деньги у буржуа (без отдачи), покупайте провизию и ешьте».
В феврале 1922 года Булгаков наконец получил должность в военно-редакционном совете. Потом в «Рабочей газете», которой руководила Крупская. Вот тогда и успел заполучить желанную бумагу на пропишу.
— Таська, мы законные жильцы этих роскошных апартаментов. Отнес в жилтоварищество бумагу. Кривились швондеры, но заявление о прописке подписали. А это еще что? — Михаил поддел ногой пестревшие на полу лоскуты.
— Поступила на курсы. Буду шить шляпки. — Тася косо нацепила фетровый колпак с обрезком лент.
— И то дело. И что, заказчицы будут приходить хорошенькие?
— Уж не знаю о красоте. Главное, чтоб платили.
Из шляпной затеи Таси ничего не вышло. Клиенток в комнату пригласить было нельзя — Михаил неотрывно писал или спал, сморенный усталостью.
Фельетоны и очерки доход давали мизерный — только-только не помереть с голоду. Подписывал их Булгаков «М Булл», «Тускарора», «Неизвестный Михаил», «Эмма Б.», пряча за дурацким псевдонимом истинное лицо. Казалось, просвета нет. И вот удача — материалами Булгакова заинтересовалось издательство «Накануне».
Газету «Накануне» издавало левое крыло русской эмиграции в Берлине. А когда XII Конференция РКП (б) в августе 1922-го выразила желание «помочь рабочему классу и крестьянству в деле поднятия культурного уровня», открылась московская редакция. Дважды в неделю отсюда переправлялся материал в Германию. Еженедельные «Литературные приложения» к газете «Накануне» с 1922 года редактировал Алексей Николаевич Толстой. Материалы московского писателя ему понравились, и он просил «почаще присылать Булгакова». Булгаков охотно посылал фельетоны, очерки, отправил «Записки на манжетах» и получал приличные гонорары.
Финансовая сторона семьи заметно поправилась, хотя до благополучия еще было далеко. Они уже не голодали и могли покупать дрова. Тася с наслаждением варила супы на кухонной керосинке. Михаил же взялся вывести из состояния полного кризиса свой гардероб. В юности он любил пофорсить. Убожество одежды угнетало его сейчас особо — московский писатель должен выглядеть преуспевающим и успешным. Он запасается пристяжными воротничками к двум сорочкам, которые Тасе приходилось чуть не ежедневно кипятить и крахмалить. Однажды притащил с рынка длинный бараний тулуп. Объявил:
— Вместо пальто! Только носить надо мехом вверх и нараспашку. Вот так.
— Ой, и не знаю… — растерялась Тася, оглядывая мужа. — Конечно, если у вас, писателей, так принято, чтобы без пуговиц и вообще…
— У нас принято быть оригинальным, беззаботным, успешным. Нищие с Тишинки ныне в литературных кругах не котируются.
— Лучше, если как черкес в бурке?
— Ты можешь предложить что-то иное? Самое простое — съездить за гардеробом в Лондон. Пуговицы уж наверняка будут. Видишь ли, времени нет. — Михаил, как почти всегда теперь в разговоре с женой, начинал злиться, и Тася умолкла, загремела тарелками. Он вдруг оттаял: — А ты про монокль помнишь? Как ты меня снарядила в первый поход по редакциям? Это было куда сильнее, чем «Фауст» Гете. — Михаил комично позировал перед зеркалом, жалея о своем взрыве.
— А то нет! Только-только в Москве осели. Ты старые часы раздобыл, пиджачную пару у кого-то напрокат выпросил.
— Именно, Таська! Па-ру! Что само по себе было тогда дико. Завязал бантиком игривый галстук и явился в почтенную редакцию. Усевшись у редакторского стола, подкинул монокль и ловко поймал его глазом — этот финт я еще в гимназии отточил. Подкинул — и поймал, ни на йоту не изменившись в лице! Редактор смотрел на меня потрясенно. Но я не остановился на этом. Из жилетного кармана я извлек «луковицу», нажал репетир, сыгравший чуть ли не «Боже, царя храни». «Ну-с?» — сказал я, вопросительно взглянув на редактора. «Ну-с, — хмуро ответил мне редактор. — Возьмите вашу рукопись и займитесь всем, чем угодно, только не литературой». — Михаил так здорово изобразил эту’ сценку, что Тася расхохоталась — совсем по-прежнему.
— У нас даже где-то карточка валялась. Ты снят с моноклем, и волосы зализаны назад. Прямо киногерой. граф какой-то!