— Они сразу всей компанией явятся, скорее всего, уже из ресторана. Ты к дверям сама не беги, пусть Манюша откроет, — наставлял муж, костеривший себя за этот прием и замирание перед «графом». Молва уже определила Толстого: «Хоть и приличная сволочь, а талантлив как бес».
Залился звонок. Пришли! В передней послышался громкий барственный голос, шарканье ног, звуки лобзаний, женские смешки, и вот в комнату вошел крупный, полноватый господин в сшитом первоклассным парижским портным коричневом костюме. Белье накрахмаленное, лакированные туфли, аметистовые запонки. Чист, бел, свеж, ясен и прост был гость.
— Моя супруга Татьяна Николаевна, — представил жену Михаил.
— Прелестна! Чертовски, знаете ли, прелестна! — Граф приложился к Тасиной дрожащей руке.
— Наслышана! — громче нужного отрапортовала она и едва не сделала книксен. — Много слышала о вас от Михаила.
— Весьма, весьма интересно! Что ж, если не секрет? — Большое выбритое лицо, распятое улыбкой, склонилось к Тасе. Глаза насмешливо щурились.
— Что граф Алексей Николаевич Толстой будет строить советскую литературу, — одним духом выпалила Тася.
— «Строить»! Ха! Не строить, золотце вы мое, а возглавлять. — Он поднял палец. — Это, заметьте, большая разница. Да и не Толстой я нынче. — Он обернулся к толпящимся в дверях и торжественно объявил: — А Панас Дерьмов! Прошу любить и жаловать. — И снова к Тасе: — Так муж говорил-то?
Алексей Николаевич громко захохотал, а Тасю бросило в жар.
— Сплошное очарование! И смущенье этакое девственное. — Он повел ее к дивану, посадил рядом. — Стихи сочиняете? Вижу, вижу!
— Моя жена далека от искусств, — подошел к графу Михаил. — А вот я сейчас вам представлю своих друзей…
Тася спаслась бегством на кухню и, рухнув на табурет, долго обмахивала крепдешиновым цветастым подолом зардевшееся лицо.
Потом было шумно, людно, поплыла над столом лаковая кулебяка, лилось вино, звучали тосты… Говорили наперебой, молчали только, когда говорил граф.
«Мы настоящие люди искусства и потому ничего не должны делать задарма!» — прогудел граф, и ему бурно захлопали.
— Таська! На выход! — заглянул на кухню Каморский. — Не дело без хозяюшки гостей потчевать. Сам черт не разберет, что вы там наготовили — то ли салат, то ли паштет, то ли варенье!
— Иду! — Тася поднялась и ойкнула, проведя рукой по платью сзади. Раздавленные помидоры в оставленном на табурете блюде объяснили катастрофу.
— Села… П-п-рямо в блюдо… — От волнения стала заикаться.
— А-ах! — досадливо махнул рукой Каморский и поспешил в столовую.
Пробираясь в ванную, чтобы застирать чужое платье, хорошо еще — сильно цветастое, пятен не будет заметно, Тася услышала из кабинета голоса — важный, наставительно-подтрунивающий, принадлежавший Толстому, и сдержанно-насмешливый — Мишин.
— Жен менять надо, батенька. Писателю, по крайней мере, не меньше трех раз. По себе знаю. Говорят, что первая жена от Бога, вторая от людей, а третья от дьявола. А как в нашем колдовском деле без дьявола? Каюк — уныние и застой. Иначе и не писатель ты, а говно-щелкопер. Вот некоторые слишком задираются: сам черт нам не брат! Ой, милые, — брат! Еще какой брат!
Сладковатый трубочный дым витал между портьерами, забренчало пианино.
Тася не стала слушать, что ответил Михаил. И так все ясно — завалила она «роль» жены литератора, хозяйки богатого дома. Не удалась репетиция.
Переодевшись в спальне уснувшей Зои в свое платье, она скромно сидела на кухне, складывая стопками приносимую разгоряченной Маняшей грязную посуду, и между делом пропускала по стопочке водки. Пусть голова раскалывается — лишь бы не думать. После перемыла все в четыре руки с прислугой и уже шагу ступить не могла — свалилась бревном. Как Михаил втащил ее на пятый этаж домой — не помнила.
13
Москва только что отпраздновала встречу Нового, 1924 года, червонец держался крепко, способствуя росту оптимизма. Вернувшаяся из эмиграции группа литераторов во главе с Толстым устраивала банкет в пышном особняке в Денежном переулке.
Был приглашен Булгаков как один из самых перспективных авторов, Юрий Слезкин — краса и гордость русской словесности — и другие новые московские литераторы.