Так не бывает. Это, блять, индийский сериал? Эти мысли разделяют почти все обитатели дома, кроме Тэхёна, который опустошает холодильник, стоя посреди кухни в одних трусах. Его не ебёт, почему его брат отхлёбывает вискарь из горла бутылки, почему Чонгук кладёт голову на стол, сверлит взглядом пол и потолок, стены и окна. Его не ебёт, почему Джина и Юнги нет. Кто знает, может ебутся там, хлюпая смазкой. Ему только жрать хочется и доспать положенные три часа. Или разложить Куки прямо на этом столе, чтобы он стонал своё гортанное “папочка”.
Джин предлагает парню прикурить. А Юнги, вроде как, бросил, но дымит не хуже паровоза, закатывая глаза, чтобы не расплакаться. Это точно пиздец какой-то. Теперь ещё больше хочется пустить пулю в лоб ебанутой мамочке, лечь в гроб и никогда больше солнца свет не видеть.
– Сможешь отвезти меня к Хоупу?
Сокджин тушуется, не понимая, что ему там нужно, отрицательно качает головой. Поясняет, что если попытается забыться в жаркой страсти с другим, его на кол посадят. Буквально. И бнога только спускается, чтобы выхватить первую попавшуюся бутылку из бара и хлебнуть. Он смотрит в глаза Намджуна, просит забрать свою собаку сюда. Получает рассеянный кивок, предложение ебануть кокаина и пожрать, наконец. И не голоден в этом доме только вырубленный снайпер, затолканный в подвал и привязанный к столбу.
– А чего вы все такие охуевшие-то? – спрашивает Тэхён и хрустит огурцом.
Затем он смотрит на Джина, которому даже к своим любимым кастрюлькам лень ноги волочить. Вечно он, как аутсайдер, пропускает всё самое интересное и интригующее. Может, это и к лучшему, после убийств спать спокойнее будет. Ведь меньше знаешь – крепче спишь?
В любом случае, Джин трёт виски и заказывает еду на дом в блядские пять часов утра. На той стороне провода слышен шок, который быстро сменяется грозностью. Что-то о доплате за такой ранний вызов. И только когда менеджер отключается, Сокджин предлагает сходить ему нахуй. Хорошее утро, ничего не скажешь.
– Пахнешь, как пепельница, – досадливо и возбуждающе шепчет Намджун ему на ухо, – не кури,
сучка моя.
Комментарий к V
Фикбук страницы как-то по лаунски считает, горю. У меня их больше, чем он пишет.
========== VI. Old wound one ==========
Комментарий к VI. Old wound one
Господи, эту главу я пытаюсь залить во второй раз. Меня уже косоёбит, потому что мой интернет глючит. Я писала весь день, потому что и так безбожно задержала, простите.
Линейка глав old wound не является основной, но важно ознакомиться с этими текстами, которые будут появляться по мере нужды и возможности. Вообще, я бы раскрыла отношения Хосока и Юнги больше, даже с интимной стороны, но боюсь, что это оттолкнёт читателей. Мне просто придётся проставить андерейдж, который может сузить аудиторию. Если хотите Юнсоков и больше информации о них отпишитесь в ос или комментарии, можно в вк, мне это очень важно.
Спасибо, что читаете, ошибки в пб, потому что не вычитала толком перед публикацией. Всех люблю и обнимаю, лапушки.
12 марта.
За шесть лет и двадцать семь дней до основных событий.
Хосок приёмы и ужины в бандитском отцовском кругу ненавидит до глубины души. Ходит через раз, только когда настырному Чимину одному скучно там. Он любитель побыть на слуху. Крутится у всех под ногами, улыбается так по-кошачьи и бесит каждого третьего. Ему вот только пятнадцать стукнуло, а он ходит, лапает официанток, потягивая шампанское из хрустального фужера. И походка вальяжная, широкая, раскидистая.
Большой зал сверкает роскошью. Вычурные росписи, лепнина, белые колонны, мраморная лестница. Пол натёртый, блестящий, из керамической плитки. Хосок видит в нем своё отражение, поправляет серый пиджак в тонкую полоску и бегает глазами по гостям. Он здесь один из самых юных, кроме Чимина, который уже начинает откровенно скучать, принимая любезности от окружающих.
Пак оживляется вместе с толпой, когда сообщают о приезде дьявольски прекрасной госпожи Мин. Хосок видел её не единожды, чувствовал её флирт, как она очерчивала взглядом его фигуру и плотоядно облизывалась. Много слухов ходит о её любовниках, говорят, что в постели она так же хороша, как и на лицо. Но Чимина интересует совсем не она, а её малолетний сын. Они, должно быть, почти ровесники, ведь это его первый выход в свет. Он надеется увидеть такого же развязного юношу с повадками его матери, жадной улыбкой, которая скорее полуоскал. Но сын прячется за спиной женщины.
– Он забитый что ли? – полувопросительно и слегка раздражённо спрашивает Чимин, – сюда так даже одноразовые смущённые шлюхи-модели приходили довольные, одним своим видом всех вертя.
Хосок видит тёмную макушку парня. Госпожа Мин светловолосая загорелая, а этот бледнолицый, темноволосый, и пальцы у него какие-то нездорово тонкие. Он ловит себя на мысли, что в этой семье про детей говорят посредственно, как о вещах. И, наконец, он видит его глаза, глубокие и чёрные, как самая проклятая космическая бесконечность. Ему плохо от него, буквально подкожно кипяток заливают. Он странный.
Чимину удаётся протиснутся к парню только спустя полчаса. На пацана сыплются расспросы и рукопожатия, на которые он отвечает неохотно. В ответ на любезности он сыплет колкостями, которые как стекловата. Госпожа Мин извиняется за него, хватает за запястье и уводит из залы подальше. Пак хочет отобрать парня, чтобы пообщаться. Тёмная лошадка вызывает у него неподдельный интерес. Но это неприлично, поэтому он следует по течению событий, надеясь хоть поздороваться.
Когда парня возвращают, он уже не выглядит прежним. И пиджак на нём помятый какой-то, а в глазах туман. Хосок рассекает толпу, потому что ему неуютно самому было бы оказаться под столькими взглядами. И люди расступаются, расходятся по своим делам. Потому что только попробуй что в лицо вякнуть Чону – в порошок сотрёт. Здесь почти всё в его власти. Кроме семьи Ким, которые не интересуются приемами особо. Внебрачный сын его старше на два года, Намджун – не любитель хорохориться, а Тэхёну, говорят, рано, ему пятнадцать только. Хотя Чимину столько же.
Хосок добраться до цели не успевает, госпожа Мин отвлекает его. И во всём этом подвох чувствуется, пока Юнги – имя сына мельком проскальзывает в разговоре – удаляется в уборную. В залу он больше не возвращается. Но Пак стоит вовсе не расстроенный. А потом поясняет, что они в одной школе учатся с парнем этим. А Чон, вообще-то, – тамошний спонсор, и ему туда ехать на следующей неделе.
Чимин заинтересован в Юнги. А Хосок просто скидывает имя и фамилию секретарю папочки, а дома после полуночи его ждёт толстенная папка личного дела.
***
Мина нет в школе. Его парта изрисована закорючками и похабными словами, обзывательствами. Внутри парты на учебниках лежит банановая кожура, мусор, фантики. Классный руководитель пожимает плечами, а через пятнадцать минут больше тут не работает. Становится очевидно, почему Юнги такой забитый. И дома, наверное, то же самое происходит, что и здесь.
Одна из девочек говорит, что он с местным бичом не ужился. С кем – чёрт его знает. Но травля преследует парня до драного стула с торчащими вперед остриём гвоздями, вбитыми в пластмассовые ножки; до забитого бумажками с обзывательствами шкафчиком; до разодранной сменки с битым стеклом внутри. Хосок сам – выпускник этой школы. И нет сомнений, что тут учатся самые зажравшиеся и агрессивные на свете бляди, которым стоит рожи поразбивать об свою коленку, чтобы они кровью давились и плакали. Чимин тоже не понимает, почему Юнги получает такое. За него должна вступиться мать, разве нет?
В любом случае, это начинает пугать, заставляет злиться и нервничать. То, что Пак извлёк из их короткого разговора – любви ему не хватает, парню этому. Он не улыбается и не плачет, он болезненно огрызается, своими глазами топит в бездонном море с пираньями на дне. Чимину не свойственна жалость, по воспитанию и статусу не положено. Но Мина хочется спасти, потому что он, наверняка, умён и талантлив, а ещё, блять, красивый, будто дьявол. Это нечто на грани излишней болезненности и красоты. Хосок понимает, что у него фетиш на тонкие пальцы, на торчащие кости под полупрозрачными рубашками. И что он, блять, видимо, педофил.