Юнги теряется из виду, когда люди расходятся. Чимин отпивает ещё шампанского, хмурится и сигналит взглядами. Не так тут что-то. Чон ослабляет галстук и просит официанта принести соку или воды. Получает СМС “Я попробую поговорить с этим парнем и всё выяснить. Набери своего секретаря, если что. Дело, мне кажется, нечисто.” и смотрит на удаляющегося Пака, который нацепляет лучшую из своих улыбок, всё ещё держа в руках мобильник. “Отвлеки внимание этой смрадовщины” и зелёный смайлик в конце, сморщившийся от отвращения.
Хосок с хозяйкой дома ведёт неохотную беседу. Очень много вопросов он получает о женщинах, отношениях, возможном браке. Это уже бесит, но своё недовольство он топит в тёплом апельсиновом соке. И только думается: странный у него привкус какой-то. И не зря мысли об этом посещают голову, потому что через минут пятнадцать парня начинает развозить, будто он кокаином унюхался до конвульсий от прихода. И перед глазами плывёт совсем нехорошо. Он чувствует чужую руку, хозяйка которой с удовольствием сжимает его аппетитное бедро.
Хосок мутным взглядом сигналит о помощи. К нему движется фигура. Человек похож на Юнги, только крепче, наверное. А глаза – те же чёрные дыры, которые даже сквозь такой мутный пиздец разъедают душу.
– Мама, позвольте, украду вашего спутника ненадолго, – хватка не бедре Чона крепчает, он сам метается в догадках.
Незнакомец держит его за локоть, буквально волочит к уборной, приглушённо говорит “Беги”. Чимин, мудак такой, трубку не берёт, на сообщения не отвечает. Только после того, как Хосок подставляет голову под кран и трясётся от ледяной воды, которая портит укладку, в глазах проясняется. Перед ним мальчик, который его самого еще ниже на голову, а то и на полторы. Ему на вид лет двенадцать – не дать больше. Он представляется Чонгуком и каждые пять секунд повторяется, что бежать надо, подальше, желательно, в другую страну, а лучше – на другую планету. Чон сдавленно бормочет “Юнги” и опускается на корточки, прислоняясь к прохладному кафелю, остужает тело. К взмокшим плечам противно липнет рубашка, выворачивается, край её торчит из брюк.
– Я не думаю, что Юнги-хён настроен с тобой говорить. Он из комнаты выходить не хочет, а посетителей, тем более, не ждёт, – Чонгук пожимает плечами, передать ему что-нибудь?
Хосок называет адрес кофейни и назначает на завтра встречу. Он расслабляет галстук, глядя в, блять, проклятые чонгуковы глаза, вздыхая. Просит поискать Чимина, который стоит перед ним уже через несколько минут, взъерошенный, а ещё, кажется, злой. В любом случае, Чонгук через задний двор проводит их к машине, в которой уже ждёт обеспокоенный водитель Чона, который получил СМС. Чимин жалуется, что лазать через окна ему не нравится, пишет на тонкой руке мальчика-помощника несколько цифр и просит позвонить, если что-нибудь случится.
– Здраствуйте, дядюшка Хоён, мне нужно еще одно досье, – медленно проговаривает Хосок, стараясь не запнуться, и называет имя, – Мин Чонгук. Жду папку у себя на столе вечером.
– Чувак, я такого не одобряю. Это уже совсем крайность, – шутливо урчит Чимин, раздвигая ноги и сползая с сидения, – не представляешь, что сейчас было…!
***
Юнги на встречу в кофейне не приходит. Это бесит до дрожи в пальцах, которыми Хосок уже набирает на телефоне “Привезти обязательно живым на вторую квартиру”, как видит прижатый стаканчиком с кофе листочек. Он исписан с обеих сторон.
“Прости, что не пришёл на встречу. Ты выбрал не очень удачное место и время, так что моя очередь назначать. Стой в трёх кварталах от своего дома напротив пиццерии в полчетвёртого утра сегодняшнего дня, если, конечно, можешь. Прости, что так получилось на моём дне рождении. В нашем доме внимательно проверяй, что собираешься пить. Особенно, если пьёшь неалкогольные напитки.
Прости за Чонгука, он, наверное, доставил тебе проблем, если ты запросил досье на него. Не спрашивай и не ищи, сиди тихо, иначе я не приду. Кстати, пусть твой дружок даже не пытается подлизаться к моему брату, он ни в чём не нуждается, тем более, в помощи какого-то там Чимина! Все средства связи и пушку оставь дома, ты меня всё ещё пугаешь. Я буду в белом, стоять напротив моста. Ищи меня на ветру.
Ах, чуть не забыл! Кофе тут отвратительный, я такой не пью.
Мин Юнги.”
Хосок комкает бумажку, кладёт её в карман драных джинс. Это всё выглядит настолько подозрительно, что он готов дать голову на отсечение. Но если этот дьявол хочет установить свои правила, пусть попытается. Парень ерошит ядовито-красные волосы, отпивает из стаканчика и думает: а кофе-то реально дерьмовый.
В сраные полчетвёртого утра идёт сраный дождь, сраная грязь разъезжается под ногами, потому что Мин Юнги слишком, блять, занятой, чтобы приходит в солнечный сентябрьский день в кофейню на нормальную встречу. И что ещё за намёки про ветер? Хосок хмурится, стоя под козырьком пиццерии, а потом смотрит на светящуюся вывеску бара “WIND” и усмехается. Юнги, действительно, в белой рубашке, которая насквозь вымокла и липнет к телу. А под ней видно бинты на боку и тонкие шрамы на запястьях, которые, видимо, стараются прятать.
Он совсем не дружелюбный, смотрит в глаза на расстоянии тридцати метров под тусклым светом фонарей и даже не улыбается. Чон сам спешит к нему, потому что погода противная, блять, вообще-то. И лучше бы завалиться в какой-нибудь тёплый клуб и выйти из накуренной комнаты в вип-зону. Там сухо и не так промозгло, как стоять посреди улицы, хлюпая по слякоти и лужам в новых кроссовках. Между прочим, до этого времени они были одного цвета с хосоковыми волосами. А теперь трудно сказать, на что они больше похожи: на кусок грязи или на кусок дерьма?
– Что же, наслышан о тебе, Чон Хосок, – у парня перед ним тон ядовитый, а глаза тёмные и глубокие, путают мысли в одну огромную кучу с тысячей узлов.
Он отвечает взаимностью, предлагая отправиться в какое-нибудь благоприятное место для времяпровождения. Юнги равнодушно пожимает плечами; ему и так влетит за ночной побег, потому что отмазки Чонгука, почему брата нет в постели, тоже не бесконечные. А у Хосока голова скоро взорвётся. Потому что сквозь полупрозрачную рубашку Мина, которая еще и мокрая, просвечивает худой торс и бледно-розовые соски. Самого парня это ничуть не смущает, но он спокойно кутается в любезно предложенную ему толстовку.
Чон пишет Чимину, который сидит с ведром попкорна и чашкой чая в своей комнате, ждёт чего-то эпичного. “У него кольцо в соске”. Пак вздёргивает брови, набирая в ответ “Ты его уже оприходовал что ли?”. Вместо да и какого-нибудь смайлика он получает картинку, где крупными буквами написано “пошёл нахер”. Парень шлёт грустную рожицу и ждёт дальнейшего развития событий.
– И откуда ты такой занятой, что в послеобеденное время не можешь заглянуть в кофейню? – несколько раздражённо спрашивает Хосок, понимая, что ещё раз он взглянет, блять, на проколотый сосок – у него встанет, никак иначе.
Юнги показывает средний палец, всё равно распахивая толстовку. И мокрая рубашка облепляет его вплоть до бедёр, которые обтянуты странными, кажется, даже латексными, штанами. Чон пытается увести свой взгляд, но блядское металлическое кольцо приковывает к себе всё внимание. Он до сегодняшнего дня даже не знал, что у парней бывают соски такие розовые, как губы. И вообще, он на этом зацикливается так, что спотыкается обо все бордюры тротуара, наступает в лужи и матерится громче самого дождя, который всё хлещет и хлещет.
Мин с ног до головы мокрый, слизывает с губ воду, взглядом колесит между узкими улочками совсем непринуждённо, будто знает дорогу. Глаза всё ещё прикованы туда, где чужую кожу холодит металл. “Застегнись,” – сдавленно бурчит Хосок, жмурясь, стараясь отогнать наваждение. Ему, блять, двадцать лет, а он течёт, как тупорылая девчонка. Это всего лишь пирсинг – убеждает себя парень, ожидая, что Юнги всё-таки застегнёт толстовку.
– Застегнись, блять, я же сказал, – уже громче и настойчивее, буквально выделяя каждое слово, проговаривает Чон, стиснув зубы, – иначе я за себя не отвечаю.