Мин улыбнулся и вновь провёл языком по влажным блестящим губам.
– Иди-ка ты нахуй, Хоби, – слащаво тянет он, победно глядя снизу вверх.
Очко засчитано. Уж точно засчитано, потому что как Юнги может так просто об этом говорить, когда его ноги толком не держат? Грудь – эрогенная зона. И влажная одежда липнет к ней, заставляя содрогаться от каждого движения рукой, иногда головой. Хорошо, что освещение достаточно тусклое, и не видно, как парень кусает губу, желая отправиться домой. Лучше бы, и правда, получил пизды за кафетерий, зато сейчас бы не хотелось подрочить до искр в глазах. Сраный пубертатный период во всём виноват – так думает парень, понимая, что если он еще и застегнётся, пиши пропало!
– Я же предупредил, – вроде бы спокойно шепчет Мину на ухо взбешённый до кругов перед глазами Хосок.
Он горячими руками держит за талию, оставляет невидимые ожоги на бледной молочной коже, пока парень в его руках буквально трясётся от прикосновений. Юнги никогда не думал, что от таких незамысловатых действий можно с ума сходить. И даже когда он лизался с намарафеченной девкой, эффект вышел не таким. Далеко не таким, как сейчас, когда он пытается оттолкнуть Хосока, стараясь не вздохнуть слишком судорожно. Он чувствует чужие губы на собственный и кусает, глубоко, до крови, так, что Чон дёргается, запрокидывает голову и оскаливается.
А потом Юнги в качестве мести сам целует его, хотя не умеет совсем. У него вкус кофе, сигарет и жвачки. Хосок углубляет ласку, чувствуя, как вода льётся на спину. И она, блять, такая холодная, что необъяснимый жар чужой ласки будоражит голову, заставляет колени подогнуться. Мин облизывается, показывает средний палец, а потом округляет глаза, стараясь подавить стон. Он чувствует чужие пальца на соске, которые выкручивают пирсинг, сжимают, поглаживают.
– Охуенно познакомились, – улыбаясь-скалясь, подытоживает Хосок, чувствуя кровь на губах и трясущегося в руках парня.
– Уёба, – сдавленно бормочет Юнги, откидывает голову к стене, оголяя шею, – я – домой, ты – нахуй.
В четыре утра нужно целоваться под дождём с человеком, с которым впервые за всю жизнь заговорил, слать его нахер и чувствовать, что член стоит и дрочить придётся долго и упорно. Вот же блять.
========== VII. ==========
Юнги вздрагивает от горячего дыхания на своей коже. Потом бесится на недолгие пару секунд, и ярость утихает. Хочется покурить ещё, потому что блядский стресс давит огромной бетонной плитой на голову. И косяк из марихуаны веселит как-то уж совсем плохо. Мин вспоминает, как в своё время хуярил морфий. И только одному богу известно, как Чонгук этого не заметил.
Юнги сам не знает, почему разбитое сердце неделю лечил наркотиками. Ладно, почти две. Ломало потом не слабо, хоть вскрывайся. И под длинными рукавами тёмных непрозрачных рубашек он прятал следы собственных зубов на запястьях. Но при этом он плакал и плакал на плече чонгуковом, пока голос не опускался в самое днище. Пока лицо и горло не начинало болеть, будто ржавым ножом по коже. Там всё ещё можно найти шрамы на ощупь, они плотными комочками прячутся внутри. И снова хочется колоться. Тогда бы не было так херово, Он чувствует себя разорвавшейся звездой, рассыпается и вновь склеивает себя на дерьмовый самый силикатный клей из канцелярского. Только новые трещины расползаются по старым осколкам, снова стирают тело и душу в порошок. Он рвал на себе волосы до плешин и плакал самыми горькими слезами, а теперь не осталось ничего. Хочется только утопиться в ванной, разложиться, превратиться в кучу склизского дерьма. Не выйдет.
Юнги щурится, облокачивается на столешницу и вздыхает нарочито громко. Чонгук начинает злится, потому что жрать хочет. И спать тоже. И в кровать бы, закрыть глаза, может, даже потрахаться. Только бы домой в плен тёплого одеяла, замотаться, исчезнуть. Голова болит жутко. Тэхён повторно опустошает холодильник, хрустит и чавкает его содержимым, облизывать пальцы.
– Может, мы поедем? – устало спрашивает Ким, цокая.
Звук мотора исчезает уже через несколько недолгих минут, Юнги только ворчливо морщится и трёт зад. У него болит всё, кроме головы, в которой и по сей час ветер гуляет. У них на троих одна мысль: какого чёрта. Джин, по правде говоря, ужасно жалеет, что раскрыл тайну братства. Сын любимой женщины – госпожи Мин, которая тем же днём после родов подписала отказ и не дрогнула ни на секунду. Она бросила своего ребёнка ради собственной свободы и выгоды. А потом абсолютно спокойно родила ещё двоих. Юнги бросает в дрожь от любой мысли о матери – она столько пуль пустила в его тело, что ранили в самую душу.
Джин разбит, кое-как запихивает в себя кусок пиццы и уходит. Он всем врал, себе в том числе. Он чувствует себя чудовищем, но монстр тут только один. И по сравнению с ним Намджун чист и невинен, как ангел. В любом случае, он тут самый взрослый. Взваливает всё на себя, чувствуя, как маски трещат по швам, которые в сотню слоёв наложены. Хочется спокойствия,выпустить пар. Он стрижёт себя неровными клоками самыми тупыми ножницами в доме. Опускает взгляд на пол, усеянный короткими прядями и боится смотреть в зеркало. Впервые за двадцать девять лет своей не очень-то и благополучной жизни Сокджин действительно ломает себя, разрывает на кусочки и почти плачет. Это похоже на сраное проклятие, потому что любой Мин в этом городе обязательно несчастен, не считая ёбаной матери, которая уже заказывает гроб малышу Гукки, спокойно попивая кофе. “Ведьма”.
***
Следующие пару недель Юнги разрывается от тревожного предчувствия, которое всё в животе переворачивает вверх дном. Братья дома почти не ночуют, поэтому всё своё время юноша проводит в одиночестве. Это кажется призрачной свободой, которая мешает дышать. Она сдавливает горло, сжимает лёгкие, которые от малейшего движения схлопываются и душат жизнь в теле.
Намджун приходит в конце третьей недели, когда человек перед ним уже не в себе. От одиночества крыша едет медленно, скрипя жалобно. Предчувствие совсем его с ума сводит, поэтому при виде мужчины мальчишка забивается в угол комнаты, трясущимися руками обхватывает себя и почти рыдает, заходясь в безумных конвульсиях. Ему снятся кошмары, которые красным маревом заливают глаза. И Юнги не спал последние семьдесят часов, задыхаясь от страха. Он чувствует, как пушка упирается ему в глотку, и воет. Потому что все братья Ким в его снах мертвы, убиты, уничтожены. А Чонгук захлёбывается последними вздохами, цеплять руками за него. И так каждую ночь, которая больше походила на неконтролируемую пытки. Мин пил таблетки, напивался, накуривался в усмерть. Так, что не держали ноги. Нюхал амфетамин, надеясь, что никто не узнает.
Намджун смотрит на него, будто тот совсем идиот.
– У тебя что-то болит? – Ким оборачивается к двери и зовёт Джина.
Юнги задыхается, когда смотрит в его глаза. “Не уезжай, не уходи, они убьют тебя”. Он бормочет неразборчиво и несвязно, бросается Сокджину на шею и просто вопит, срывая голос. У него подкашиваются ноги, кружится голова. Мир похож на тошниловку со странной какой-то уж очень броско-розовой рубашкой Сокджина, который боится вздохнуть, чувствуя, как внутри груди, вздымающейся прерывисто от долгого плача, сердце долбится так бешено, будто марафон пробежал. Это смахивает на немедленное сумасшествие, потому что Юнги буквально надрывается, чтобы глотнуть воздуха. Он на части разрывается, осыпается прахом и боится открыть глаза, потому что всё вокруг красно-багровое, горячее, будто самый ужасный котёл в аду.
– Вам нельзя ехать, – обессиленно всхлипывает он, едва держится на ногах, закатывает глаза.
Он просто висит в руках охуевшего Джина, теряет сознание и болезненно стонет от каждого вздоха. У него кожа с глубокими царапина и от собственных ногтей, цветущими гематомами на бледном лице, искусанными до глубоких ран губами, которые уже и на губы не похожи совсем. За это время он похудел ещё больше, казался совсем невесомый.