Намджун выгибает брови, глядя на выпирающие кости ключиц, тонкие пальцы, чёрные волосы, вьющиеся в разные стороны, взлохмаченные, стоящие торчком. Его хочется, несмотря на наличие десятка другого шлюх, которые могут все вместе или по очереди ублажать, ласкать умело и со вкусом. Только хочется Юнги, у которого не приспособлена дырка для долбёжки, у которого вместо любви в голове жгучая ненависть, доводящая кровь адским пламенем до кипения прямо в синих венах, что через полупрозрачную кожу просвечивают, опоясывают всё внутри глухими оковами жизни. И пока он может хоть слово сказать, пока у него язык на месте, пока он дышит – его хочется взять, может, даже насильно. Натянуть на свой член, чтобы слышать тихую ярость, которая почти физически ощущается. Он умеет злиться, и любить, наверно, тоже умеет. И его страдания самые вкусные, самые сочные, которые Ким за всю свою жизнь видел. Потому что за три недели извести себя до полусмерти можно только вот так, когда депрессия глубокая и непрекращающаяся.
– Ему нужен врач, – севшим голосом говорит Джин, спонтанно закуривает. Сложно с такой семейкой не начать, – но если он его увидит, то в психушку его и запрут. Надолго в самых жёстких условиях. Его тупо к кровати привяжут, и на этом всё закончится.
Намджун пожимает плечами, говоря, что нет. Что о таком лечении не может быть и речи, что так не пойдет дело. Он достаёт телефон, спрашивает название препарата и просто заказывает таблеток на месячный курс.
– Я слышал всё тогда. Знаешь, даже если он твой брат, это ему никак не поможет. Я не ты, я превращу его жизнь в ад. Человеческое тело сгорает за час. А от него уже остался только пепел. Если так пойдёт дальше, я его просто убью. Я уже почти выгнал его однажды. Он нужен мне, пока в нём есть эта блядская искра проклятой шлюхи. Пока я могу его трахать и получать отклик, – Сокджин не может удержать свою агрессию, хрустит пальцами, уголки его губ немедленно опускаются, а на лбу залегает морщина, – он останется со мной только при этих условиях. Потому что не очень приятно ебать бревно, да, Джинни?
Юнги впервые видит, как его неожиданно обретённый брат впадает в ярость. Припадок его гнева похож на пожар. Джин бьёт сильно, надеясь сломать челюсть или оставить огромный синяк. А еще лучше проломить голову насмерть, выбить все зубы, выдавить глаз. Джин совсем себя не контролирует, потому что знает, что язык боли куда более доступен, чем слова. Намджуна перекруживает, и он оседает на пол с тихим вздохом. Мин вжимается в кресло под его косым взглядом.
– Юнги, – Джин зовёт его, встряхивая кулак, – возьми в моей комнате на полке зелёную коробку, выпей снотворного и ложись спать.
Мин сидит, трясущимися руками обнимает себя за плечи и качает головой. Намджун намеревается ударить в ответ, потому что не хочется подпортить репутацию самого дьявола в глазах своей сучки. Но он умудряется принять удар на себя, хотя предназначался он другому. Юноша сплёвывает кровь под ноги, а выбитый зуб крепко сжимает в ладони. Он смотрит этими своими, блять, глазами. Снова исподлобья, утирает рукавом разбитые губы и морщится, чувствуя привкус крови на языке. И внутри Юнги та самая бездна, от которой хочется сбежать, она хуже чёрной дыры. Засасывает.
На вопрос “Что ты сделал?”, который больше имеет значение “зачем” он не отвечает, улыбается, как последняя шлюха Сеула, тяжело опускается на пол. В ушах противно звенит от каждого вздоха. Скорее не от удара, а от двенадцати часов непрерывной истерики. За всё это время он даже не изволил поесть, поэтому его скрутило совсем неожиданно для окружающих. Юнги выворачивает прямо на пол одной водой, и он закашливается. От каждого вздоха тошнит. Воздух на вкус противный, оседает на языке накипью из стиральной машины. Пол холодный, голова тяжёлая. Гневно-взволнованный мат Джина глухой, его не слышно почти. Глаза закрываются сами. Юноша не чувствует под собой пола, немедленно проваливается в темноту. Там совсем нет чувств и мыслей, это даже радует.
Джин ставит капельницу и устраивает больничную палату в его комнате. Открывает окно, шторы отправляются в мусорку, потому что пахнут затхлостью. На тумбочке Юнги кругом таблетки.
– За ним смотреть нужно. У него желудок явно посаженный, – мрачно говорит он, сидя в гостинной, – ему нужна сиделка. Или чтобы он был с тобой рядом круглые сутки. Он не ест вообще, будто нет привычки. Он такими темпами заработает себе анорексию или место на кладбище.
Намджун тяжело откидывается на спинку кресла, понимая, что нужно записать этого долбоёба к стоматологу. А пока нужно подумать, что делать. Сучёныш недостаточно стрессоустойчив для того, что сейчас в криминальной структуре происходит. Но и в четырёх стенах у него тоже крыша протекать начинает, поэтому ни туда, ни сюда его не денешь. Сажать его на седативные – превратить в овоща. Но что оживляет запертого в клетке дикаря? Глоток свободы.
Ким поднимается, чтобы поговорить с братом. Ему лень копать, с кем Юнги хотел бы трахнуться. Можно просто дать ему день радости, независимости, а потом отрубить его большой любви руки и ноги, загнать в угол, получить желаемую реакцию.
– Он влюблён? – односложно спрашивает он, глядя на обессиленного Джина, который курит снова; дым поднимается прямо до потолка. Тот в ответ кивает, дёргает плечом и хмурится, – отвези завтра к нему, пусть трахнется и забудется, снимет стресс. Если что, отруби незадачливой любовнице руки, ноги, голову. У тебя же замечательная фантазия.
Мужчина закрывает глаза, шлёт нахуй прямым текстом. Но понимает, что это – лучшее решение проблемы. А ещё у него всего три дня до отлёта Хосока в Японию. Поэтому он едет в центр, чтобы лично договориться о встрече. Пока Юнги под капельницей, можно не беспокоиться, что он куда-то сбежит. Зря он так думает.
Юнги только успевает продрать глаза, как выдёргивает медицинскую иглу, игнорируя боль. Он сбегал из больницы десятки раз, и пока сознание в коме после нервного срыва, он выпрыгивает в окно, лезет по водостоку в первую попавшуюся комнату. Он не слонялся по дому особенно, но здесь прежде никогда не был. Поэтому он несколько удивлён такой светлой достаточно обстановке. Всё в красных тонах, аж глаза режет. А ещё глаза режет огромный бар у стены. Но бухать на пустой желудок, что курить, – всё наружу нахуй полезет. Он зарывается рукой в чёрные вихры, высовывается за дверь. В доме тихо, будто нет никого. Только где-то среди комнат есть одна сука, которой хочется глотку вспороть,перегрызть, сломать пополам хребет.
Его зажимают у стены. Юнги чувствует на губах грубый поцелуй, который буквально превращается в драку. Он отвечает с напором, стараясь перенять инициативу. И только сейчас до Намджуна доходит, что целуется он не так, как прежде. Он умело ласкает чужой рот, цепляется руками за широкие плечи и стонет полузадушенно, когда горячие пальцы прикасаются к груди. Мин буквально с ума сходит, мечется, чувствуя, как мужчина интенсивнее ласкает эрогенную зону. Юноша кусает за язык, шлёт к чертям всё, на чем свет стоит, выгибается до хруста в позвонках и спускает прямо в штаны.
– Не смей никогда касаться меня там, – хрипит Юнги, на трясущихся ногах стоит едва ли, чувствует крепкую хватку на бёдрах – следы наверняка останутся.
Мужчина давит ухмылку, задирает большую свободную футболку, опаляя дыханием нежную кожу. И человек перед ним стонет утробно, подтверждая догадки, выставляет руки вперёд. Ему настолько хорошо, что аж плохо, что слёзы скапливаются в уголках глаз, что сердце стучит в ушах где-то. Намджун доволен своей работой, развращает под себя такое нежное тело. Хоть оно и принадлежало другому, а сердце так у этого человека и останется навсегда, наверное. Но Юнги чист, будто белая лилия. А татуировки добавляют вульгарности, оплетают кожу тонкими узорами, прячут под собой шрамы, которые всё ещё открытые раны, от и до солью засыпанные.
Мужчина склоняет голову к плечу, касается языком нежного участка, ощущая металлическую прохладу. Юнги под ним разворочивает от каждого касания, он не стонет, а почти плачет. Ким опускает взгляд. Господи, не стоило. Этот сучёныш почти два месяца в его доме живёт, он трахал его предостаточно, но тонкое колечко пирсинга заметил только сейчас. И соски у него розовые, как в дешёвом хентае, Намджун такие впервые видит.