От очень интересного дела его отвлекает телефонный звонок. Мин опускается на пол, ноги у него разъезжаются, взгляд пустой.
– Замечательная штучка, – ему нравится, на самом деле. Это выглядит по-своему прекрасно, – жаль, что у меня нет времени на продолжение, остановимся на прелюдии. Честно заработал на один день свободы.
Намджун выходит прочь, гонит на машине, скрывается из виду тотчас. Юнги не может сообразить, что он имел в виду. О какой свободе может идти речь, если его буквально на цепь сажают. Джин скидывает СМС, что ему стоит собраться и ждать у ворот. От этого воротит, потому что совсем не знаешь, чего ждать от него и ждать ли вообще. Хочется позвонить Чонгуку, может, нажаловаться даже. Потому что там его нельзя касаться. Сердце и душа отданы другому, каждая клеточка тела также ему принадлежит.
Юнги разрывает, он осыпается пеплом к ногам человека, который медленно ломает его. Кости трещат от бешенства, он раздавлен. Это уже просто существование, на выживание не тянет. И ни одна физическая рана не болит так, как душа сейчас. Склеить себя по кусочкам, кусая губы до красных следов, – всё, что сейчас может сделать Мин, лишь бы не вскрыть вены кухонным ножом. Сердце больно бьётся о рёбра, разрывается от каждого вздоха и движения. На вопрос, любит ли он его, он ответит, что это совсем не любовь. Это помешательство, от которого он задыхается, сходит с ума. От разлуки буквально кожа слазит, плавится, отшелушивается влажными ошмётками.
Джин не смотрит на него. Он бледный, и впервые за всё время синие вены на его неприкрытых запястьях выпирающие настолько. Он смыкает губы в тонкую полоску, хмурится брови. Нет этой привычной лучи той улыбки, от которой внутри все беды разбиваются вдребезги и можно снова дышать, слышать, видеть. Чувство вины больно режет по сознанию.
Машина тормозит у того дома, который юноша знает наизусть. Они провели здесь три года, которые хочется не помнить, которые отравляют самым сладким ядом самообладание. Боже, они никогда не трахались так, как это стоило бы делать.
– Уезжай, Джин. Ты – лучший брат, несмотря на нашу недолгую связь. Но если я переступлю черту, я не вернусь, – у Мина голос дрожит, будто током ударило.
– Пока он может стать твоим лекарством, я готов сложить голову. Если о Чонгуке позаботится Тэхён, то о тебе только он.
Юнги щурится и не может вздохнуть. Истерика снова накатывает. Он раскрывает дверь нарасхлебень и залетает за забор мимо двух громил в чёрном. Его знают здесь. Сердце бьётся так, что рёбра хрустят от ударов, будто изнутри ломаются под давлением. Юноша тушуется, тормозит перед дверью, привычно открывает её с ноги, как будто не минуло пустые три года. Как будто ему снова семнадцать, а не почти двадцать два, как будто следы их бурной любви все ещё с тела не сошли, остались цвести своими багровый пятнами.
На первом этаже пусто. Мин уверенно шагает к витой лестнице, хватается за перила и быстро поднимается. Стук его ног разрушает тишину дома, которая окутывает всё. Он сталкивается с Хосоком в коридоре, упирается в его широкую спину, расписанную татуировками. И его сводит с ума один только его вид, от которого всё внутри переворачивается. Юноша с трудом дышит, сдавливаемый в объятиях слишком сильными длинными руками. Он не упирается, висит на мужчине и не двигается. Он чувствует, как сердце на куски разбивается, как рёбра ломает внутренним давлением.
– Я излечу твои раны, продам душу дьяволу, – обезумленно шепчет Хосок, сжимая талию юноши перед ним; влажно целует, сгорает до тла от прикосновений искусанных губ.
У Юнги ноги подкашиваются, он позволяет стащить с себя свитшот и бросить его прямо посреди коридора. Кожа под напором ласк плавится, на ней метки расцветают пурпурными бутонами, будто выжженые раскалённым железом. И юноша зарывается пальцами в непривычно мягкие волосы, с которых красный цвет сошёл на нет. Мин тоже не красит губ в вишнёвый уже два года, потому что сахар с языка сошёл и не годится для чужих поцелуев. Потому что только Хосок у он принадлежит до последнего вздоха. И от долгой разлуки развозит, как от бутылки терпкого алкоголя. Опьянение растекается по венам, тягуче отягощает голову. Его сводит с ума одна возможность секса, потому что это чувство любви настолько глубокое, буквально насквозь пронизывает своими корнями внутренности, скелет опоясывает, сквозь шрамы проходит, пряча их.
Хосок подхватывает его под бёдра, заваливается в ближайшую комнату с любовником на руках и ловит губами утробное рычание от каждого касания к молочной коже. Сознание мутное, поэтому Мин не понимает, когда оказывается полностью раздет. И жар чужой ладони на его плоти где-то за гранью, когда из глаз сыплются звёзды. О, нет, сегодня не по этим правилам играем. Юнги осторожно останавливает движения жилистой ладони, мягко целует в уголок губ и улыбается своей дьявольской улыбкой. А в глазах черти пляшут, когда он ловко берёт в рот головку, посасывая. И мужчина откидывает голову, давится воздухом и хватает за чёрные волосы, заставляя заглотить глубже, надавливает на затылок и теряется.
Юнги сосёт умело, но такой нужной разрядки не даёт. Отрывается, облизывается, стараясь отогнать осознание, что это лишь на один ёбанный день он здесь. Но Хосок вжимает его в постель, заставляя все мысли со свистом вылететь из головы. Заводит над головой запястья и думает, что тонкое кружево татуировок здорово смотрелось бы на них поверх просвечивающих железной синевой вен.
У юноши много чувствительных мест, кроме порнушной нежной груди: ключицы, плечи, пальцы рук, коленки. Чон целует все, услаждает слух стонами хриплыми, слушает прокуренный голос сходящего с ума парня под ним. Смазка с запахом той самой проклятой вишнёвой помадой заливает постельное бельё, растекается по ладони, холодит дрожащие бёдра Юнги, который охотно поддаётся растяжке, насаживается на пальцы и глубоко дышит, пытаясь стряхнуть со лба прилипшую чёлку. Так они раньше не пробовали.
Мин знает, что одним заходом они сегодня не ограничатся. Впереди двадцать четыре часа умопомрачительного секса, от предвкушения которых депрессия кукожится в нечто неощутимое, растворяется в любви и горячих ласка, исчезает, будто юноша и не начинал бредить от кошмаров днями и ночами. И сердце колотится в горле от глубоких поцелуев, только губы саднит, они распухают и ноют. Но он в ответ дарит ласки, посасывает чужой язык, расплывается в улыбке, толкаясь навстречу движениям пальцев.
Хосок ловит его надрывные стоны, дышит ими, впитывает, чтобы они тонким отпечатком воспалили мозг. Он сам отказался от него, чтобы не причинять боли. А теперь осознал, что тянет обратно и выкручивает всё внутри от одиночества, выворачивает душой наизнанку, ломает все кости, душит. Это зависимость друг от друга. Глубокая такая, что словом не описать, будто под кожей имя любимого выжжено горячими взглядами, от которых тепло разливается по телу, предательски вытесняет всё остальное: мысли, желания, решения. Просто бросить и уехать – глупо. Хосок осознаёт это, зная, что это их, скорее всего, последняя ночь. Ночь, под луной которой метки цветут развратным багрянцем. Хотя ещё только три часа дня, но в комнате темно и душно.
Юнги упирается взмокшим лбом в мощное плечо любовника. Он подаётся навстречу движениям чужих бёдер, раскрывает рот в немом крикет и кусает в шею, оставляя влажный красный след. Эти двадцать четыре часа будут долгими. Чертовски.
***
Чонгук просыпается после полудня, сонно трёт лицо и щурится. Он не помнит прошедшей ночи с того момента, как отпил мутный кофе из стакана Чимина, когда они смотрели фильм в кинотеатре. Он знает только, что в машине нещадно трясло. И урывками всплывает в памяти туманный секс. Это был не Тэхён, но он где-то недалеко. Вся комната пропахла им, его дорогим парфюмом. Почему-то ужасно ломит спину. Чонгук с трудом переворачивается на живот и следом сообразить не может, почему болит задница.