Юноша смотрит на себя в зеркало и думает, что никому бы в жизни не позволил себя оприходовать, кроме Тэхёна, который стоит в дверях и требует объяснений: откуда и с кем? А главное – чего её хватало. Только Мин сам себя не помнит, пытается встать на ноги и не держится. Колени предательски подгибаются, а во рту такой сушняк, что можно сдохнуть. Чонгук думает, что вчера ел песок и подрался с крокодилом. Потому что не видит других причин для всего вот этого, что он сейчас видит и чувствует. Он чувствует, как постель прогибается под чужим весом, оборачивается и, действительно, не понимает.
– Я готов простить тебе всё, кроме измены. Подставил другому свою задницу, имей совесть отвечать за этот поступок, – Тэхён сдавливает его горло, заводит запястья над головой и коленом раздвигает ноги, которые хозяина своего и так не слушаются, только неприятно ноют.
Чонгук хлопает глазами; в голове вспышками проносятся картинки полураздетого парня, который жарко целует в шею и губы, пьяно улыбается. Он оставляет тёмные синяки на бёдрах, заставляет парня под ним поддаваться, душит, давит на голову и живот, насильно разводит колени, которые, к слову, разбиты до глубоких ссадин. Чонгук столько раз падал, но это был не один день. Между этими событиями всё ещё провалы, которые он восстановить никак не может. Он смотрит в глаза Тэхёну, такие равнодушные. А человек перед ним в бешенстве, готов удавиться пеной, растерзать своего соперника. И этого больше всего Ким боится, когда открутить голову хочется не том, кто вертит задницей, а тому, кто смотрит. Грубая пощёчина обжигает кожу, а юноша всё ещё не понимает: за что?
– Неужели ты думал, что я не узнаю? Стоило только делами заняться, как ты помчался ноги раздвигать? – тон у Тэхёна ядовитый, он смотрит ему в глаза, горько ухмыляется, – клялся мне в вечной любви, пока трахался всласть, шлюха конченная?
Чонгук с трудом держит голову. У него всё ещё есть честь и достоинство, поэтому пара рывков, которые особых результатов не приносят, служат ответом. Он буквально кричит своим взглядом “Я не виноват!”. А еще его собираются снова трахнуть. Глаза начинает щипать. Слёзы у Чонгука скупые и противные, которые убивают быстрее, чем пуля в лоб. От которых муки разрывают тело, потому что он давится всхлипом, чувствуя внутри себя пальцы. Тэхён разбивается, но терпеливо растягивает. Считай, попользует куколку на прощание, а потом отрубит ему руки и ноги, подвесит вниз головой и будет смотреть на непрекращающиеся страдания до самой смерти своей жертвы. Предательство больно ранит. А Чонгук чувствует, что от банальной растяжки больно до конвульсий, он дёргается, шипит и трепыхается, пока его любовник выгибает брови, щурится и отшатывается, вытирая с ладони кровавые разводы. Какого, господи, хрена?! Чонгук прокусывает губу от боли и давится собственной кровью. Рукава сползают с запястий, оголяя цветастые гематомы, которые градируются от жёлтых до тёмно-синих. И тонкая полоска следов от наручников пересекает кожу. Он сам ничего не помнит, только сползает на постель, чувствуя, как щёки обжигают горькие слёзы. Притом они не его.
Тэхён прикладывается к его груди, закрывает глаза и давит жалость. Боже, куда он катится, куда? Мужики не плачут. Но его буквально изнутри разрывает. Он вызывает врача на дом, вернее, собирается. Но чонгуково “Он полезет рукой ко мне в дырку?” заставляет его отбросить телефон, взвалить юношу к себе на плечо и вздохнуть, мысленно считая синяки. Их много, он ими усеян с ног до головы. А на плечах укусы, глубокие, почти до крови. Чонгук засыпает в ванной, а Тэхён отправляет одно короткое СМС брату. И у него руки трясутся от ярости, когда он душит очередную шавку на заднем дворе собственного дома. Намджун не менее зол, только лицо у него такое, что дрожь берёт. Газон окрашивается багровой кровью, а труп тут же выносят в чёрном мешке к большой грузовой машине. Как же много уродов вокруг, готовых посягнуть на чужое сокровище. Только Тэхён упустил, а Намджун, наоборот, отпускать не хочет, но наоборот рушит подобие их отношений к нулю. Он испытывает ревность, потому что чувство собственничества большое и тяжёлое.
Тэхён закрывает глаза и слышит это придавленное “Я тебя всё-таки не так и люблю, я схожу от тебя с ума, от одной твоей близости”. Чонгук тогда впервые плакал рядом с ним, вцепился руками в рубашку от гуччи, срывая голос, позволяя себе трястись в истерике. А после слов “лучше бы я умер” он целует его, ощущая привкус пепла и дыма на прокушенных губах. Он ждёт его, обёрнутый в махровый халат. Намджун не представляет, что они будут делать. Потому что пизданулись все разом, падая в глубокую бездну. Хотя в любом случае, Юнги, слыша новость по телефону от Джина падает. За него отвечает Хосок и кладёт трубку.
Мин приезжает утром следующего дня, когда Чонгук уже не выглядит, будто живой труп. Джин остаётся с ними, пока два его брата мчатся на очередной общий сбор. Хосок тоже там, сидит за большим столом, слушает вполуха и думает, как быстро его верные псы найдут ублюдка. Он не питает к Чонгуку особой любви, но по гроб жизни ему должен. Да и Юнги тогда буквально умер у него на руках, едва дошёл до кровати и просто пялился в стену минут сорок. Собрание нудное и, если честно, абсолютно бесполезное. Если он и намджун уже подняли все свои связи, то нет смысла сидеть, делиться собранной информацией. Хотя те, кто уже поставили весь город на уши, должны лететь в Норвегию ночным рейсом. И здесь останется только Джин, о полномочиях которого ходят легенды по всей Корее.
Сборище шакалов распускают к вечеру, когда за окном уже темнеет, блистают первые звёзды в бешеных огнях Мегаполиса. В этот день Намджун узнаёт, что можно поседеть в двадцать два.
– С днём рождения, сучёныш, – говорит он ему совсем беззлобным полушёпотом, целует влажно и мокро, запуская свой язык в чужой рот.
Мин Юнги – главная порнушница в его жизни. А ещё седым ему, кажется, больше идёт.
========== VIII ==========
Намджуну эта сраная поездка в Норвегию врезается в разум огромным кровавым пятном и Тэхёном, который содрогается от болевого шока и боится открыть глаза. Он говорит, что у него мурашки по всему телу бегают, что будто песок под кожу засыпали, будто всё тело затекло и не слушается. Он шевелит руками, хватается за его рубашку взмокшими ладонями, пока врачи вводят в ледокаин. У него открытый перелом ключицы. Шрам такой уродливый, наверняка, останется. А ещё ног он совсем не чувствует. Врач поясняет, что это серьёзно. И слова “Он, скорее всего, никогда не встанет” бьют больно, без промаха, в самое сердце. Где тесно теплятся детские воспоминания, улыбки, который макнэ дарил ему безостановочно.
Его переправляют в Корею вертолётом через пятьдесят три часа. Капельницы, электроды. Тэхён в глаза не смотрит, метает взгляды в окно, дышит рвано. И это впервые, когда становится по-настоящему страшно. Язык прилип к нёбу, а под действием ледокаина отнимаются пальцы. И Тэхёна впервые в жизни трясёт, у него лицо бело-серое, а сосуды синят тонкую кожу скул и ладоней. Он поджимает обескровленные губы и жмурится, пытается шевельнуть ногой, но не выходит. И врач привязывает его к кровати, пристёгивает, чтобы он не дёргался.
– Где мои ноги? – надтреснуто спрашивает парень, глядя на своего брата.
У него в глазах море боли через край бьёт, а Намджун даже смотреть на него не может, отводит глаза, вздыхает и судорожно сжимает кулаки. Как будто себя хоронит, по кускам раздирает и скармливает чудовищам, демонам внутри. Всё по швам трещит. Потому что лучше бы умер, чем мучился вот так. Это больно, будто тонкими длинными иглами насквозь пронзают, а по венам течёт яд, изнутри рушащий каждую клетку.
Чонгуку через добрый десяток километров тоже плохо. Он ворочается, не может встать с постели. Он осторожно щурится, отхлёбывает скотч из своей любимой кружки, заворачиваясь в одеяло. Тэхён не берёт телефон, на сообщения не отвечает. Впрочем, Джин уверяет, что они в самолёте, поэтому недоступны. Но гудки слышны, притом даже без помех. Он просто не слышит или не хочет. Парень накручивает себя, отчего нервничает только больше. И он трепетно ждёт звонка, смс-ку, хоть какого-то знака. Но тишина, холодная и колючая, пронизывает насквозь весь огромный дом, стены, мебель. Мин закрывается в оранжерее, хватая первую попавшуюся книгу с полки и початую бутылку виски. Он валяется там до тех пор, пока на улице не темнеет.