В саду промозглый ветер лезет за шиворот. Темнота мягкая, обволакивающая, похожая на тёплый ультрамариновый кисель. Звёзды в небе такие яркие, будто капли разлитого молока. И юноша смотрит на них, обхватывая себя руками. Удары у сердца протяжные, тяжёлые, от дыхания лёгкие сдавливает. Хочется прижаться, как и каждую ночь. Почувствовать страстные ласки, поцелуи, чужое дыхание на своей коже. Но ничего этого нет, только тянущие ощущения от ярких воспоминаний и бледные синяки, которые постепенно сходят. Особенно глубокие ссадины на шее по ночам горят, если тэхёновы руки не прячут их.
Чонгук слышит, как трещит мобильный в заднем кармане джинс. Смотрит на контакт “он украл моё сердце” и боится принять звонок. Он слышит незнакомый голос на той стороне провода, который сообщает адрес больницы, имя, причину госпитализации. На словах “острая травма шейного отдела позвоночника, повреждение спинного мозга” парень тяжело опускается на колени, вскакивает. Водителя нет, поэтому Чонгук влезает на велосипед и остервенело крутит педали. Пара десятков километров не так страшны. В десяти кварталах он ловит попутку и к полуночи прибывает в клинику. Намджун спит на кушетке с чашкой кофе в руке и торчащим из-за пояса пистолетом. Он стоит посреди отделения реанимации, смотрит за стекло и не может поверить: там Тэхён. У него белое измождённое лицо. Тонкие проводки, электроды, датчики опоясывают тело, скрывающееся под больничным одеялом. Кислородная маска становится последним ударом.
Чонгук сползает, тяжело опускается на кушетку мужчине в ноги, сглатывает, путает пальцы в волосах и разбивается дождём из осколков. Он издаёт болезненный смешок, откидывает голову и белеет, чувствуя, как сердце заходится совсем бешено. Хочется вырвать его, уничтожить, растоптать, лишь бы перестало неадекватно болеть. Это истерика, которая изнутри ломает. Чонгук задыхается, глядя в палату, глядя на спящего Тэхёна. У него будто душу на лоскутки порвали, бросили в котёл с кипящим маслом.
Намджун просыпается от хриплого смеха. Парень перед ним съезжает с катушек, задыхается, а потом смотрит на него. Он не плачет, он хочет всех порвать в клочья. Абсолютная ненависть.
– Я их всех убью, – рычит Мин, – обескровлю, все кости переломаю, сам голову сложу, но отмщу.
Тэхён ничего не рассказывает. Сколько прошло времени? Три дня? Четыре? Состояние ухудшилось недавно, пришлось позвонить его парню. Пока они летят на вертолёте, он рассказывает брату, не может сдержать свой язык за зубами от болевого шока. Он говорит, что сходит с ума от этого человека, что буквально кровь кипит. Это не любовь, но чувство въелось так глубоко, что описать трудно. Это привязанность, которая кости разъедает, крошит рёбра в порошок, сжигает органы: сердце, лёгкие, желудок, пищевод.
Чонгук слушает мерное пиканье приборов жизнеобеспечения и хочет в палату. Хочет вцепился в тонкие длинные пальцы, погладить родинку на щеке, осторожно сказать, что всё будет хорошо. Но он стоит за стеклом, давит в себе поднимающуюся бурю и прислоняется лбом к холодной гладкой поверхности. Он будто зверь, пойманный в капкан. По подёргивающимся ресницам Тэхёна очевидно, что он не спит. Но и глаз он не открывает, только изредка сжимает одеяло в руках и прикусывает.
– Всё серьёзно? – у Чонгука дрожит голос и подгибаются колени, – Я имею в виду-
– Он инвалид. Может, на всю жизнь, может, через лет пять сможет передвигаться с костылём. Он не встанет, для себя Тэхён – безногий. Никаких реакций нервной системы, я вбухал достаточно денег, но прогнозы неутешительные.
Намджун разбит. Он не спал двое суток, не может даже отойти. Он вешает всё на Хосока, которому всё равно не до того, у которого своих дел выше крыши. Но новость о малыше ТэТэ выбивает из колеи. Мужчина начинает всерьёз опасаться за свою жизнь.
– Он говорил о тебе постоянно. Говорил, что собирался тебе подарок привезти или что-то в этом духе. Знаешь, я никогда бы не подумал, что ты вернёшь мне моего мягкосердечного брата-долбоёба.
Чонгук пожимает плечами. Он пропускает разговор мимо ушей, не может отвести глаз от Тэхёна. Рано или поздно палача тоже казнят. Это он сказал однажды? Мин впервые жалеет о своих словах настолько, что готов отрезать себе язык. Он щурится, откидывает голову. За три дня у него ещё остались следы губ, зубов, леса, которые оставлял его разгорячённый любовник. Он даже не трахнул его, заставил кончить, только руками поглаживая чувствительные места. Сам он получил отсос и глубокие царапины на плечах. Они выглядывает из-под больничной рубашки, бросаются запёкшейся коркой. Боже, насколько это было больно?
Он открывает дверь палаты, проникает внутрь, только чтобы рядом побыть. Ким просит его уйти. Он не знает, кто пришёл, но заявляет, что видеть никого не хочет. Юноша осторожно гладит выступающую косточку на его запястье, бормочет несвязно, но больше не зовёт его папочкой. И Тэхён просит его уйти, не смотреть.
– Я тебе не нужен такой, отъебись.
И Чонгук только качает головой, прижимает к себе его бледную ладонь. У него сердце кровью обливается, заходится, пока он сглатывает вязкую слюну. Тэхёновы пальцы сжимают ткань его белой футболки там, где бьётся пульс так, что почти рёбра ломает. Он не улыбается, вытягивает губы, прислушивается к своему сердцебиению.
– Ты похитил моё сердце, верни его, – Мин осторожно опускается на край кровати, сжимая руку, от прикосновений которой всё внутри горит, – верни его, блять.
Парень перед ним отводит впалые глаза.
– Теперь оно уже вросло в меня, только если с корнем вырвать. Убей меня и будь свободен, я не хочу доживать свой век овощем. И привязывать тебя не хочу.
Чонгук вздыхает. Это было ясно с самого начала. “Просто перепихнуться” закончилось ровно тогда, когда он впервые назвал его папочка. И вылетело из головы совсем, когда с губ сорвались проклятые слова любви. Тэхён никогда не отвечал ни согласием, ни отказом, ни единым словом. Он ловил его мимолётные улыбки губами, считал, что это всё не серьёзно. И никогда не позволял переплетать пальцы, немедленно прерывал тактильный контакт.
Мин хмурится, ссутулившись, опирается рукой на край кровати. Просит смотреть в глаза, сам в душу заглядывает. И всё внутри переворачивается от одного тэхёнового вида, разбитого, сломленного. Он говорит вкрадчиво, не спеша. Рассказывает, как его сложило напополам, отбросило, как он свесился снизу вверх на десятом этаже огромного торгового центра. Оно рвануло мгновенно, оглушило, вывернуло внутренностями наружу. Парень содрогнулся, и Чонгук крепче сжал его ладонь, переплёл пальцы, прижимаясь губами к бьющейся вене на запястье. Слова любви в пропитанной запахом лекарств палате звучали такими настоящими, такими глубокими и чувственными, что Тэхён почти верил. Он смотрел в глаза, не моргая. Он не был тупоголовым мальчиком, диагноз знал. Вероятность настолько мала, что он даже себя не тешит малейшей каплей надежды.
– Я будто твоими ногами. Палач останется палачом, ведь ты не обязан быть один, – Ким прикрывает веки, вздыхает настолько глубоко, насколько может, – и начну я с той суки, которая посмела причинить тебе боль.
У Чонгука тон угрожающий, пробирающий до костей. На искусанных губах Тэхёна расцветает болезненная улыбка. Он полушепчет “малыш”, цепляется сильнее. Это опасно, отпустить – потерять. Один взгляд, который сплошное будь осторожен, пронизывает напряжённое тело Мина до самых костей, вгрызается на подкорке мозга кислотной раной с глубоким шрамом. Тэхён гладит его бедро, когда размыкает руку, отпуская из плена чужую ладонь. Совсем никакого интима. И теперь они меняются местами, потому что прежде успокаивали его самого. А теперь он осторожно сжимает пальцы, прихватывая кожу под тонкой тканью брюк. Ярость заставляет людей творить опрометчивые вещи. Это нормально, но чертовски опасно. Поэтому Чонгук шумно сглатывает, склоняется над лицом тэхёновым, только чтобы прошептать несколько слов. Они тонут в довольной ухмылке обескровленных губ, которые совсем бледные, совсем не те, которые несколько дней напористо целовали.