Намджун терпеливо ожидает, когда парень перед ним усядется, выдохнет, обеспокоенно поведёт плечом. У него вид такой, будто его в болоте топили с бетонной плитой на шее. Будто идёшь ко дну, а вокруг пучина тёмно-непроглядная, в которой ни вздохнуть, ни двинуться не выйдет. Юноша достаёт телефон, набирает короткое СМС и спускается в буфет. В полночь, обычно, в больницах не кормят, но клиника платная, всё ради клиентуры. По дороге он интересуется у врача, что можно Тэхёну кушать и не отразились ли его травмы на пищеварении и прочих биоритмах. Оказывается, он жалуется только на сон, потому что спать не может совсем. Чонгук клянётся себе решить эту проблему, пока разглядывает разнообразные блюда на стойке. Он берёт пюре из цветной капусты и не рискует среди ночи тревожить не только свой, но ещё и очень слабый желудок Тэ тяжёлой пищей.
Когда он возвращается к палате, Намджуна и след простыл. Он оставляет короткую записку, что ему не очень хочется мешать только-только устоявшемуся спокойствию макнэ. Да и ссылается на нужду в поиске нового палача. Потому что Тэхёну, в любом случае, предстоит долгая и сложная реабилитация, независимо от восстановления и возможных прогнозов. Мин скрипит зубами, рвёт тонкую бумажку в клочья, засовывает их в карман. Жизнь просто ломает тот маленький лучик в человеке, который по ту сторону пуленепробиваемого стекла лежит, опутанный проводами. Он смотрит на него, изгибает брови и, кажется, намеревается сесть.
Чонгук едва ли не опрокидывает на себя тарелку с пюре, врывается в палату и прижимает парня за широкое плечо к подушке. Ким смотрит недоверчиво, дёргается.
– Офонарел, тебе ещё минимум неделю самому подниматься нельзя. Напряжёшь мышцы – пизда, – он пытается унять бешеное сердцебиение, осторожно поглаживая большим пальцем кожу на изгибе шеи, глядя на перекатывающееся от вздохов адамово яблоко, сталкивается с большими тэхёновыми глазами и тонет, идёт ко дну, как посудина с пробитым пушкой дном.
Ким послушно опускает голову на подушку. Ему забота такая стоит поперёк горла, особенно когда его настойчиво хотят покормить с ложечки. Он крутит головой, глядя на отсвечивающие в свете белоснежных ламп платиновым чёрные волосы. Хочется оттолкнуть, потому что нарушается привычная Тэхёну зона комфорта. Но Чонгук оставляет мокрый поцелуй за ухом, прижимает свои сухие треснувшие губы, очерчивает языком плавный контур ушной раковины и улыбается так по-кошачьи. Никакого намёка, лишь бесполезная попытка успокоить. В ответ на чрезмерную заботу он получает средний палец, который красноречиво упирается ему в лоб. Ебать, какие у него руки, какие пальцы длинные.
Чонгук шумно сглатывает, когда ему приходит СМС. Он всё-таки оставляет чуть ухмыляющегося Тэ, томным шёпотом говорит своё я буду скучать, папочка и гордо удаляется, разрываемый неописуемым бешенство. Это было настолько ожидаемо, что почти очевидно. Чонгук ненавидит свою мать, готовит для неё отдельный котёл в аду. Когда в твоего любимого хёна стреляют с такой частотой, будто он дуэлянт, невольно растёшь блядской сатаной с яростью наружу. И внутренние демоны вспарывают плоть своими длинными острыми когтями. Чонгуку двадцать, он собирается раскрошить череп женщины, что его породила, в труху голыми руками. А смерть с косой стоит за спиной и думает, чью душу сатана продать должен, чтобы смочь.
Я, блять, ненавижу тебя, мама. Это помнится, будто было вчера. Потому что плакать над телом старшего брата, который бесцветным взглядом бегает по потолку, зажимает кровоточащую рану в боку и улыбается бледными синеющими губами, невыносимо. Потому что изнутри всё инеем покрывается, заковывает в лёд горячее сердце, заставляя его замедлиться на долю секунды. На деле же, ни одна пуля Юнги изначально не предназначалась. И Чонгук просто не представляет, сколько раз он должен был умереть. Только вместо него другой человек одной ногой наступает в холодную могильную землю. А после третьего выстрела за минуту даже перестаёт бояться. Умирать – это нормальное явление говорит он, сглатывая подступающую к горлу тошноту. А ему самому тогда едва ли есть семь лет, он шумно давится слезами, чувствуя, как кольцо рыданий болезненно сжимает горло.
Чонгук не тот, кто может простить. Поэтому их старый дворецкий, который по приказу матери насыпал битое стекло в его ботинки, умирает первым, захлёбываясь кровью. Перерезать глотку от уха духа совсем не сложно. Юноша одним лёгким движением ломает шею, держит чуть седые волосы в кулаке. В его глазах черти боятся вздохнуть, поэтому забиваются на самое дно, где глухо и беспросветно темно. Глаза у него – новый чёрный. Так думал Тэхён, переступая порог этого треклятого дома. Мин не вздрагивает, когда ледяное железо упирается ему в брюхо. Очередной любовник матери держит оружие неумело,будто видит вообще впервые. Поэтому Чонгук коленом выбивает пистолет из трясущейся руки и ломает пальцы, наслаждаясь хрустом костей и сдавленным хрипом. Сначала он отдавливает ему яйца каблуком своих любимых лаковых туфель. И только когда под ногами расползаются кровавое пятно, пачкающее молочного цвета паркет, он голыми руками его душит, чувствуя, как трещат больно хрупкие позвонки под натиском крепких чонгуковых пальцев.
Слышится шуршание, когда парень отпускает бездыханное тело, тряхнув рукой. Он оборачивается через плечо, но лишь ловит взглядом трепещущие на ветру шторы и полупрозрачный балдахин. Очевидно, что эта сука не здесь. Она прячется, надеясь на пощаду. Надеясь, что ярость, что алыми цветами крокуса в груди распускается, вдруг исчезнет куда-то. Чонгук знает, что она одна не могла провернуть такое. Потому что ей из страны запрещено выезжать. А псам она не доверит, хотя всё же умудрилась проколоться. Он ищет глазами следы. А затем выскакивает в окно прямиком в сад, мчится к фонтану среди персиковых деревьев и темноствольных вишен. Он наматывает светлые волосы на кулак, впечатывает искажённое ужасом лицо своей матери в шершавое дерево, стараясь сдержать необъяснимое рычание, рвущееся из груди. Она хохочет в приступе истерики, а Чонгук разбивает её полуседую голову об мощёную дорожку, вкладывая всю ту боль, которой он давится. Здесь темно, но горячая кровь обжигает руки. Металлический запах разъедает носоглотку и лёгкие. Рассвет наступит через несколько часов.
Чонгук держит женщину за загривок, готовый одним движением сломать хрупкую шею. Но он заламывает ей руки, ведёт к обиталищу садовника и щёлкает чуть ржавым секатором, держа его за красную прорезиненную ручку. Она оправдывается. Я же хотела как лучше. Юноша говорит, что желает того же, когда рассекает садовыми ножницами длинный указательный палец.
– Смерть от боли не самая позорная.
Когда Намджун приезжает помочь с телом, от него остаются только жалкие лоскутки. Мин утирает багровым рукавом запачканный лоб, сдвигает липкую чёлку набок и вздыхает. Он безумными глазами ловит мужской силуэт, отшатывается от останков собственной матери и облизывает окровавленные губы, которые отчего-то саднит. Он рад, что его папочке, вроде, больше ничего не угрожает. Он рад, что теперь кошмары Юнги уйдут, кант в небытие, утонут в алом океане, что разлился сегодняшней ночью в самом сердце ада. Он кипящий и дурно пахнет, потому там будет место только на двоих. Этой суке и её ёбырю.