Намджун приказывает своим людям избавиться от трупов, а сам готовиться клеить для этого пацана фальшивое алиби для союзнических – и не очень – картелей. А потом его осеняет.
– Знаешь, я нашёл замечательного палача, который уже сдал свой экзамен.
Чонгук думает, что красная бутоньерка и рубашка будут ему к лицу. А ещё очередной повод набить татуировку и не оправдываться перед хёном.
– Я, если Тэхён отпустит, заеду вечером к Юнги.
Намджун пожимает плечами. Почему нет?
Потому, что, блять, этот тупой мудак сбежал. Потому что даже Джин в душе не ебёт, где искать. На вопросы отвечает односложно, что депрессию лечит на курорте с личным психотерапевтом. Чонгук жестокий, но такой лопух, что даже доказательств не требует. Не хуже Тэхёна, который мечтает о миниатюрной собаке. А лучше, о двух. Крошечных и пушистых,которые бы тёрлись о ноги и лизали ладони и лицо. Намджун сплёвывает мерзкий вкус сигареты себе под ноги, стоя у выхода во внутренний двор. Джин мечется по дому в поисках следов сбежавшего пленника. Но его будто не было никогда, будто приснилось. Мужчина отбрасывает тлеющий окурок и заходит внутрь дома. Третья ванная второго этажа в левом крыле хранит в себе память о существовании пацана, который сердце на лоскутки рвёт своими поступками, язык которого хочется вырвать, а губы целовать и целовать, пока они не сотрутся до крови. И красные следы, хоть и замытые, на белом кафельному видны отчётливо. А на крае ванной расположены зубчатые сколы, которыми можно пораниться.
– Я так понимаю, что какие-то зацепки могут быть у его ёбыря? Кто он?
Сокджин слышит, как гулко в его груди сердце колотится и называет имя. Стоит ли говорить, что следом же он предлагает обдолбаться кокаином и вызвать шлюх? Намджун принимает оба предложения и до поздней ночи отдаётся в умелые руки ночных бабочек на пару с братом, который содрогается от чувства вины, занюхиваясь в очередной раз. Он отталкивает женщин, что дарят ему утончённо-развратные улыбки – это их работа.
Под светом молочных звёзд Ким собирается ехать к Хосоку. Джин отключился ещё час назад, когда приход отпустил. Водитель не смеет даже рта открыть, послушно газует и выруливает на шоссе. Его босс медленно съезжает с катушек из-за одноразового мальчика-шлюшки. Хотя такого он бы и сам нагнул, тонконогую бледнолицую золушку. Только вот слышал бы кто его мысли, он бы уже сдох как собака. А его голову принесли бы родственникам в коробке с блестящей обёрткой.
Намджун хлопает дверцей джипа и смотрит на тёмный силуэт за забором. Чон сидит на крыльце, свесив ноги. У него красные глаза и, кажется, заплаканное лицо. Без освещения видно плохо, поэтому толком ничего не понять и не разобрать. Мужчина ерошит свои волосы полусмеётся и говорит “Уехал”. Щёлкает зажигалкой и держит в руке длинную серебряную цепочку с гильзой на кольце. И улыбается в никуда.
– Ты сломал его, – глухо бормочет Хосок, тряхнув волосами.
Ким шумно вздыхает, выпуская горячий воздух через нос, шагает, чувствуя, как наркотик прекращает действовать. Мужчина кладёт руку на мощное плечо хозяина двора, смотрит в его глаза и сам тоже ломается.
– Отдай его мне, – устало говорит Намджун, – он мой. Он им стал и навсегда останется.
– Юнги не вещь, сам сможет решить, что ему нужно: ты или я, – пассивно-агрессивно отвечает Хосок, сдвинув широкие брови на переносице, – и я отлично знаю, что он тебе к чертям не сдался. Просто недоступность привлекает тебя.
Намджун хочет сказать, что нихуя он не знает. Юнги – его личный фетиш, способ отравить себя изнутри от самого сердца и до кончиков пальцев. И он давится словами, глотает их, чувствуя боль, которая режет глотку. Он вытягивает шею, открывая горло. Это не трудность, это просто невыносимо. Они с Хосоком обмениваются взглядами, которые в самую душу смотрят, цепляются зубчатыми крючками за самое важное, хрупкое и дёргают, с корнем вырывают то, что тонкий свет излучает. И то самое, оно Юнги, который сам себя стирает из чужого мира. Своими руками крошит чужие чувства к нему. Действительно ЧУЖИЕ.
Он только час назад сошёл с борта самолёта во Флориде и уже десять минут стоит в пробке. Там уже одиннадцать утра и жутко хочется отдохнуть с дороги. Но он столько дней планировал свой побег, что нет никакого желания замирать. Квартира в центре Майами куплена, обустроена онлайн-дизайнером. Остаётся только купить шмотки и новый телефон, чем занимается юноша на протяжение следующих трёх часов. Тут, вроде, теплее. США – знойное местечко. Так думает Мин, который это имя забыть должен. Теперь он Огюст Шуга, а Мин Юнги стёрт с лица земли. Он умер тем вечером, когда сел в самолёт.
“Прощай” говорит он сам себе, сжимая в руках седые волосы. “Прощай” повторяет он, стараясь стереть со своего лица боль. “Прощай” выдыхает он в последний раз, отсылает Чонгуку эмоджи-сердечко, выбрасывает телефон, подаренный ему, в урну. Сим-карта отправляется в мусорку через две автобусные остановки. Юноша бронирует в автосалоне золотой кабриолет, чтобы завтра оформить все документы. А затем, нагруженный пакетами, он вызывает такси и добирается в свой новый дом.
Квартира полупустая, не роскошная, но уютная. В ней небольшие окна и светлые стены. Маленькая ванная и кухня с видом на пляж. Третий этаж, поэтому можно спокойно разгуливать голым и курить с форточкой нараспашку. Можно показывать средний палец мудакам с балкона и не волноваться, что кто-то обратит свой взор и возмутится. Он закуривает, хотя, вроде бы, бросил. Но он больше не Мин Юнги, потому напивается, снимает шлюх и по-блядски подводит глаза. Потому отправляет липовые документы на почту университета на факультет астрофизики, чтобы не просиживать штаны а четырёх стенах. И потому читает рэп в задымлённом клубе под овации толпы, затягиваясь травой, которую ему услужливо предлагает какой-то чувак. Он чувствует, как глаза становятся мокрыми, как слёзы катятся по лицу, как немеют пальцы. Ещё совсем недавно он читал рэп про любовь Хоби, опьянённый крышесносным сексом, близостью. А теперь он давит горькую полуулыбку и отхлёбывает мутное вино из горлышка бутылки. Оно на вкус совсем как дерьмо. Его нет в Сеуле сутки, а он уже скучает настолько, что готов выть, кусками с себя кожу снимая. И его туда тянет, и тянет, и тянет, и тянет, будто мёдом намазано. Будто сердце его там прибито гвоздями намертво, просится обратно в грудь кровь гонять.
Юнги вздыхает, когда чувствует чьи-то руки на своих бёдрах. Его неоднократно пытаются склеить, затащить в постель, познакомиться. Он исподлобья смотрит, бьёт по пальцам на собственном теле. Раны от последней близости настолько глубокие, что он пьяный от боли и горя, а не от струящегося по венам алкоголю. Неприятно сдавливает горло подступающая истерика. Юноша через интернет записывается к психотерапевту на завтра после обеда. Всё это дерьмо нужно оставить на чужую голову, поубиваться антидепрессантами и пережить тот момент, когда ломает. Ломает от беспомощности, от разлуки с братом. И от странного чувства в груди, которое Шуга пинает ногами прочь.
Н а х у й.
Но он спит плохо. Спит на диване в VIP на плече какого-то странного парня. Который гладит его по оголённой шее. Думается: какого хуя? Но нет никакого желания подняться и что-то выяснять. Он в брюках, но без рубашки, которая чёрным полупрозрачным шёлком отливала в блеске мутных тусклых бра этого помещения. Человек перед ним – метис. Он непозволительно красив, ерошит свои кудрявые волосы рукой, а второй придерживает Мина за хрупкое плечо.
– Классные волосы, – он облизывает вишнёвые губы, цепляет седые пряди, пропускает меж пальцев.
Шуга сохраняет максимально холодное выражение лица, чувствуя тепло чужого тела. Оно непозволительно близко, что хочется отшатнуться, что и происходит. И юноша не может контролировать это, но чужие касания неприятны, наверное. Тот странный чувак младше него, заметно младше, года на четыре. У него черты лица ещё детские, мягкие, но притом привлекательные. Он оценивает его как вещь, потому что даже имени не помнит.