– Хёльйон, – услужливо напоминает он, смотря на свою ладонь, – пары ты сегодня пропустишь, да?
Шуга равнодушно пожимает плечами, принимает любезность, когда его предлагают подвезти, но высаживается у автосалона. У него все деньги хранятся на новой карте, которую он оформил в аэропорту. Там сумма с таким количеством нулей, благополучно спизженная со счёта Намджуна, что глаза на лоб полезут. В любом случае, этот мудак не обеднеет, а Юнги нужны средства. И чем больше, тем лучше. Он берёт тот золотой кабриолет и думает, что нужно забронировать место на парковке перед домом. Или где-то поблизости. Нет желания кататься на какой-нибудь лоханке, чтобы потом пересесть на такой чудесный аппарат.
Такая рутина для Мина в новинку. Он не может свыкнуться с тем, что мафия позади. Но там остался Чонгук, которого нужно держать под присмотром. Потому что гиперопека душит, блять. Потому что он помешан на нём, потому что защитить – самое ценное, самое важное. Юнги этим жил, а теперь бежит от раздирающей боли. Пока Тэхён жив, его главное сокровище в безопасности. Только у палачей срок короток, а малыш Кукки и сам голыми руками человеческие кости крошит. Только брат его об этом не имеет никакого представления, иначе бы не ушёл.
Юнги понимает, что с собой и своим прошлым он попрощался. Поэтому сглатывает колючий комок в горле и собирается пообедать в кофейне. Мысленно прикидывает, во сколько ему обойдутся седативные, и сможет ли он учиться в университете. Психотерапевт – удовольствие недешёвое. Юноша думает, что если не будет сильно разбрасываться деньгами, то сможет протянуть год или побольше. А дальше придётся выкручиваться.
***
Хосок лежит в кровати, утирает впитавшиеся кровавые пятна с рубашки. У него лицо белое, как снег. Оно опять обострилось. И всё из-за Юнги. Сердце колотится бешено, и в ушах шумит. Ужасное чувство. Его изнутри рвёт по кускам, а ошмётки внутри в кипящей крови варятся. Он не может отпустить, будто отдал кусок души, будто вшил под кожу зависимость от этого пацана, забитого татуировками и шрамами вдоль и поперёк.
Улыбка на губах расцветает, такая горько-ядовитая с привкусом одиночества. Чон берёт телефон, набирает наизусть заученный номер. Гудки бесят до дрожи в коленях.
– Намджун, – мужчина чувствует себя неловко, – прости, что отрываю от дел, но это важно. – Он делает глубокий вздох, сжимает угловатый корпус мобильного и сглатывает неожиданно вязкую слюну, – мне осталось от силы год, я болен смертельно. Нужно документально утвердить, что будет с моим картелем.
По ту сторону провода разбивается что-то. И внутри у Хосока тоже бьётся с таким треском всё нахуй. Грудь распирает от воздуха, который не получается выдохнуть. И всё тело горит в болезненной истоме, но чётко обговариваются пункты договора. Ты какого хрена раньше молчал? Это хочет сказать Намджун, когда слух улавливает неправильные вдохи, похожие на свист осеннего ветра. Но Юнги он бы не отдал и при таких обстоятельствах. Хосок это знает, поэтому и спускает с рук блядский побег. Но он не поддерживает связи даже с Чонгуком, которому морочат голову. Они врут ему, и это настолько очевидно, что хочется скрипеть зубами. Потому что Чон Чонгук – самый страшный и кровожадный человек в его жизни – слепо верит с улыбкой на губах. Но недееспособность Тэхёна его сильно подкосила, он не видит дальше своего носа, крутится вокруг, поднимает на ноги. Чудес не бывает, это бессмысленная трата времени. Только кого ебёт это, когда в глазах звёзды от того, что за руку держут. Хосок даже завидует.
Мин Юнги стёр себя, изничтожил. Он мёртв. И Чон найдёт того, кто когда-то им был, кого он любил до потери пульса, да и сейчас, наверное, тоже от него с ума сходит. Оно буквально на грани ненависти внутри бьётся, через край чаши терпения льёт кипящей смолой, которая прежде была сердцем в железных доспехах. А теперь у него нет сердца. Оно вместе с Юнги пропало, стёрлось. Его сожрали стервятники, разодрали в клочья и разбросали по невыносимо горячей пустыне, где только солнце палит своими лучами на людские головы. Это ад, в котором Хосок испечётся без него; ад, где самые страшные демоны – разбитые чувства. И пытают они ножом ржавым в грудь, который крутят, разрывая плоть.
Мин Юнги исчез прошлой ночью, будто никогда не существовал. Будто этот пацан приснился, въелся под кожу своим хрипло-шепелявым голосом, красивым телом. И глазами безумными, чьи взгляды трепетно хранит мужчина в воспоминаниях. Это одержимость, зависимость. В девяносто процентах случаев наркоманов отучить не удаётся. И Чон знает, что до самой смерти в этом застрял. Он своё сердце юноше под ноги бросил, а тот под давлением рушащейся психики почти растоптал его. Хосок думает, что лучше бы умер. И завещает власть в картеле Юнги. У Намджуна на парня другие планы, но он предусмотрительно умалчивает об этом. У них один наркотик на двоих, и следующая доза станет спасительной. Никто не хочет делиться.
Комментарий к VIII
Так, следующую делать из линейки флешбэков или продолжить гнуть основную линию?
========== IX. Old wound two. Seokjin’s story ==========
Сокджин судорожно сжимает кружку с кофе, когда думает об этом. Он сын госпожи Мин. По крайней мере, биологический. По рассказам его отца, уломать такую выёбистую барышню на ребёнка было почти невозможно. Её желание шляться, прыгать по чужим членам, лишь бы получить внимания, вымораживало взрослого состоятельного человека. Он влюбился в её красоту, будто мальчишка. Не ходил у неё на поводу, но был готов исполнить любой каприз. И официально Ким был уже помолвлен, но сына буквально на коленях вымаливал. Пока мог. Эта сука отказывалась рожать, говорила, что беременность испортит фигуру. Это начинало злить настолько невыносимо, что стоило бы найти компромисс. Она ждала ребёнка, но настаивала на аборте. Она была почти никем в своей семье, только лишь расходный товар, поэтому старалась действовать поперёк родительской воли, делала всё наоборот. Доводила до ручки даже дворовых собак и охрану – огромных лысых бугаев.
Жизнь Сокджина непросто вымаливали. Её выкупили, будто дитя в утробе – очень дорогая фарфоровая кукла. Его мать получила конвенцию о неприкосновенности, отца своего прикончила, а мать упекла в психиатрическую лечебницу. Там она скончалась к рождению своего первого внука, но об этом никто и не позаботился. Первый сын, которого никто так и не получил, – очень дорогое удовольствие. На Кима долго насаждало семейство с многочисленными родственниками. До первой беременности жены. Во всяком случае, Джин знал: его искали. Это грело душу, но лучше бы спасли сразу.
Стоило только госпоже Мин выносить здорового младенца, она подписала отказ и увезла его к границе государства. В документах подделали дату и место рождения, оставили в графе “родители” прочерк и отправили в приют. Она имела полную неприкосновенность по договору, поэтому информацию о сыне одного из самых влиятельных мужчин в Корее никто не мог добыть. Начался переполох. А через два года жена забеременела. Стало совсем не до ребёнка, который мог быть уже мёртв.
Джин своих родителей до одного судьбоносного случая не знал. Там, где он прожил первые шестнадцать лет, было плохо. Вокруг пахло затхлостью, кажется, это был подвал. На таких угрюмых и несимпатичных детей не было мест. Их не могли финансировать, ведь большинство приютских денег расходились по рукам. Но Джин среди других был достаточно миловидный мальчик. Просто заведующей приставили пушку ко лбу и заявили, что лучше бы этому ребёнку сдохнуть как можно скорее. Лучше прямо сейчас, как только хлопнет входная дверь.
Женщина оказалась слишком мягкосердечной. И невинный взгляд карих глаз из пелёнок пленил её, наверное, навсегда. Но из-за давления ей приходилось держать Джина в подвале с теми детьми, который оказались абсолютно безнадёжны. Им доставались объедки с общего стола, обноски тех, кого забирали наружу, вещи, не удостоившиеся общего внимания. За кусок хлеба, сухую булку, коробку с несвежим молоком приходилось драться. Когда младенца только спустили к ним, о нём позаботиться решили дружно. Все там были старше и намного. От десяти до шестнадцати лет. Естественно, были девочки, рожавшие по глупости. Детей отбирали на верхний этаж, и поделать с этим было нечего. Поэтому грудного ребёнка вырастить было несложно. Начались проблемы, когда он начал ходить и лазить везде. Сокджин ронял на себя старые зеркала, ветхие столики, рушил кладку в углу сырой комнаты.