Подвальных детей не водили в школы, не отправляли их к воспитателям и врачам. Поэтому до трёх лет Джин не умел разговаривать. Сверх меры он никогда не просил, из-за чего, несмотря на бои на выживание, каждый побеждавший всегда делился, чем мог. Но его очень опекал Кихо – парень лет на семь постарше. Он учил его хангылю, числам, вещам первой необходимости. Кихо был достаточно умён, перескочил через два года обучения. Ребёнка воспитывали все вместе. Джин был единственным, кто рос вполне полноценным в холодных стенах подвала.
Но там надолго не задерживались. Либо умирали, либо сбегали. И в итоге ты мог стать: трупом, шлюхой, бандитом. Поэтому все, кто в своё время приложил руку к воспитанию Джина, к его пятилетию из жизни приюта исчезли. Остался только Кихо, неведомым образом державшийся на плаву. Но он был слишком слаб и худ, чтобы участвовать в драках за еду. И мальчишка сам занимался этим до тех пор, пока ему не выбили первые зубы. После этого был наложен неподъемный запрет, неоспоримый никоим образом. Кихо уходил по ночам, иногда днём. Без причины над малолетним глупым Сокджином не издевались. А он предпочитал лишний раз не открывать рот, чтобы не быть избитым.
Это продолжалось десять лет. Джин знал больше, чем многие другие, жившие рядом с ним. Он умел подслушивать, лгать, притворяться дураком. Но к девяти годам он не отставал в развитии от других детей. Но выбраться из столь затруднительного положения всё равно не получалось. Руководство сменилось. Оказалось, что Сокджин не указан ни в одном из документов. Поэтому от него хотели избавиться, но Кихо буквально на коленях молил о пощаде. Это было странно, но его послушали. И теперь он пропадал сутками, неделями. Возвращался хромой и измученный, едва мог говорить. У него всё время болело что нибудь, поэтому он отлёживался подолгу и плохо ел. Синяков на его тонких руках было столько, что трудно было представить: откуда они берутся.
Джин узнал об этом абсолютно случайно. И это было настолько больно, что ради него кто-то вытворяет подобное. Заведующий приютом трахал Кихо до хруста в его хрупких костях. В тот день он впервые плакал, давился рыданиями и проклятьями. Впервые поклялся себе убить кого-то. Потому что у Кихо, у тонкого больного Кихо, была любимая. Она странным образом умудрилась попасть в семью. Она назвала его Сокджином. Джильсон. И короткие кадры воспоминаний, как Кихо целовал её короткие пальцы на прощание в грязном сыром подвале мелькали перед глазами всю ночь.
Сокджин заявил, что не может отягощать других и готов умереть. А утром Кихо повесился, глотая горькие слёзы. Так маленький ребёнок начинал познавать взрослую жизнь. Так Джин лишился единственной опоры. И жил, иногда принимая подачи особо жалостливых. Он же псих, жалко, такой крошка. Когда через три года Джильсон вернулась, чтобы забрать уже свободного возлюбленного, он так и не смог посмотреть ей в глаза. А она сказала тогда самые важные слова в его жизни:
– Знаешь, что его погубило? Твоя блядская жалость.
Он больше никогда не видел её. И себя тоже не видел. Внутренние демоны жрали изнутри покалеченный разум, разбитое сердце, пылкую альтруистическую душу. Кихо закопали на собачьем кладбище. Это он узнал, когда подслушал разговор заведующего с одной из воспитательниц, которая хранила подвальный ключ. План побега Джин вынашивал больше трёх лет: добывал ресурсы, копил деньги, договаривался с теми и другими, искал место, где сможет схорониться. В запасе было ещё пару месяцев, но предложение “потрахаться за хорошую жизнь” послужило спусковым крючком.
Так как Джин выбился из запланированного графика, то полгода он прожил сам по себе. Постепенно, короткими перебежками, попутками добрался до Сеула, где можно было неофициально работать. Всё пошло по пизде, потому что в Сеуле у него не было даже косвенных знакомых. Ему было негде ночевать, потому что сдать комнату ему не хотел даже наркоман. И первые деньги ушли на задрипанную комнатку в общаге, где он с трудом мог спать, где его грызли клопы, живущие в драном матрасе.
Через пять месяцев деньги закончились, и Джин отправился на улицу. Он несколько недель ночевал в парках, под машинами на парковках. И в какой-то момент стало настолько тяжело, что хотелось сдохнуть. Хотелось сна в мягкой постели, нормальной еды, любви, отдыха, спокойствия. Они встретились на улице возле клуба: худой костлявый Сокджин и расслабленный Намджун. Они смотрели друг на друга на расстоянии вытянутой руки, наблюдали молча, глубоко дыша. Ким тянет к нему руку, думая, что этот незнакомец похож на его отца слишком сильно.
Джин настолько заебался, что ему лишь бы в кровати поспать. И он сейчас именно в том возрасте, когда хочется трахаться, обжиматься, когда организм требует комфорта и спокойствия. И всего этого нет, совсем нет, не было толком никогда и, видимо, не будет. Он прищуривается в свете фонаря, опускает глаза и сильнее кутается в слишком тонкую кофту. На улице октябрь, поэтому ветер промозглый насквозь продувает, что только кости трещат под его напором. Парень понимает: ему пневмония светит такими темпами. И похоронят его рядом с Кихо на собачьем кладбище, думается.
Обычно у клуба тусуются шлюшки на одну ночь. И Намджун впервые видит здесь юношу, наверное, почти своего ровесника. Вот так он ещё не пробовал, поэтому заиграет, подмигивает бледному зашуганному молодому человеку. А Джин решает, что всё ненастолько и плохо. Что лучше подставить задницу и временно прогнуться, чем канючить, упираться и, в конце концов, сдохнуть на улице. Он принимает широкую протянутую руку на своём плече. Джин достаточно взрослый, но у него прежде секса никогда не было. В такой ситуации ему и передёрнуть некогда, что говорить о настоящем контакте.
Намджун ещё в авто понимает, что сорвал куш. Когда целует, но они сталкиваются зубами. И парень перед ним отправляется, тянется, чтобы попробовать снова. Он не неуверенный, он чистый, как монахиня. Поэтому целуется со странно возбуждающим причмокиванием своими пухлыми сухими губами. Он насквозь прозябший, пахнет листвой и бетонные стенами парковки. По нему видно, что он бездомный и ничей. Что никто не будет искать. И кожа под изношенной одеждой у него чертовски тонкая, что косточки просвечивают.
Намджун кусает его в изгиб шеи, принуждает откинуть голову. У этого парня странно кривые пальцы. Откуда ему знать, сколько раз они были сломаны? Верно, неоткуда. Поэтому Ким этим голову не забивает, наслаждается девственным телом, буквально лижет чужой рот, проталкивает туда свой язык, посасывает и кусает. Сокджину дышать нечем. Он глядит из-под полуопущенных ресниц, чувствует, как с головой кроет от вожделения, что только руки дрожат. Ему нравится чувство, которое он смакует после поцелуев, когда парень, жаждущий его трахнуть, отрывается перевести дух. Его трудно охарактеризовать, но оно трепещет где-то над диафрагмой, поднимается выше, давит на рёбра и лёгкие. Голову вскруживает от прикосновений к хрупко-широким плечам, животу. Джин силится втягивать воздух потише, а не сквозь стиснутые зубы задыхаться. Каждый глоток воздуха настолько обжигающе-холодный, что грудь вздымается прерывисто, замирает.
Намджун с парнями никогда не пробовал. Видел, как его знакомые многократно делали подобное перед ним, как стонали от узости чужой дырки. Те, что были снизу, довольны оказывались далеко не всегда. По крайней мере, иногда это даже заканчивалось госпитализацией. И единственное, что хорошо запомнилось, – смазка. Её должно быть много, больше, чем требуется для секса с женщиной. Иногда для того, чтобы нагнуть очередную девку, стоило только чуть возбудить её, и в трусах под короткой юбкой сразу становилось скользко и мокро. Поэтому парень набирает СМС прислуге, чтобы всё необходимое через десять минут уже было в его комнате. До дома остаётся не особенно много, но Ким силится не начать раздевать будущего любовника прямо здесь.