Ким Сокджин умер тем же вечером. Опал на пол сотней кусков, что по старым шрамам и швам разошлись с мерзким звуком. Он выпустил наружу своё чудовище. Чудовище, которое весь блядский Сеул заберёт вместе с собой в ад. За Тэхёна и Юнги. За детей, чьи судьбы он так хотел спасти. И сам сатана ему в ноги падает, лишь бы не видеть гнева. Эта та грань, где человеческая душа стирается в огромное кровавое пятно.
Знаешь, пап, в моей груди больше не цветут лилии.
Пусть это будут последние слёзы в жизни. А месть он смоет кровью вместе с Чонгуком, который понесёт апокалипсис, словно падший ангел. Намджун – пешка в их игре. Возможно. Только вот сам Сокджин становится пешкой в руках их общего врага. А у них врагов много, гораздо больше, чем кажется.
Знаешь, пап, лучше бы я умер тогда.
Могила у их отца красивая. Джин тоже такую хочет, чтобы из серого гранита плиты.
Знаешь, пап, я так люблю тебя.
Знаешь, пап, я сдаюсь.
Комментарий к IX. Old wound two. Seokjin’s story
Я R.I.P
ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО, ЖИВИТЕ РЕЬЯТ
Очень хочу отзывов, но их нет *плак*
========== X ==========
***
Юнги хорошо жил в Америке. Через три дня психотерапевт позволил посещать учёбу. Университет оказался довольно скучным местом. Высокие своды стен, широкие двери, плазменная панель в гостиной. Конечно, в технологическом плане это всё уступало Сеулу. Но приходилось довольствоваться тем, что есть.
Свой золотой кабриолет юноша облюбовал сразу же. Стоило только блеснуть наполированным капотом под окнами, все сразу высунулись в двери и окна. Даже ректор приоткрыл жалюзи, заслышав восхищённые визги девушек – парни предпочитали просто хлопать. Америка – страна толерантная, поэтому к тому, что Шуга – азиат, отнеслись спокойно. Многие пытались даже флиртовать с ним. Всё-таки, он не уступал в красоте даже самым ухоженным девушкам.
В группе он оставил свои контакты только старосте. Он чувствовал себя некомфортно в обществе из людей, которые вели себя слишком непринуждённо. Это было непривычно для парня, выросшего в достаточно враждебной среде. Убей или умри, никак иначе.
Хёнйоль был, наверное, единственным соратником Шуги за пределами Кореи. Рядом с ним было… Привычно? Он напоминал своим поведением Чимина, который хоть и был не прочь пораспускать руки, делал это исключительно в проявлении своей большой любви. Он никогда не переходил грань, хотя Чонгук жаловался, что Пак слишком настойчивый и везде суёт свои руки.
У Хёнйоля возникало много вопросов по поводу прошлой жизни Юнги за пределами США. Тот предпочитал говорить только о своём младшем брате, но делал это неохотно. И только алкоголь развязывал Шуге язык. Но из-за приёма антидепрессантов от сомнительных развлечений пришлось отказаться.
За пределами Кореи Мин чувствовал себя абсолютно асексуальным. Ему не хотелось ни с кем и нигде. Не считая тех моментов, когда после мокрых снов с участием Хосока приходилось полночи дрочить. Но это мелочи, в основном. Юнги пытались соблазнить, неоднократно пытались. Это делали мужчины, женщины, трансгендеры. Но ответ оставался один – нет. Не хотелось даже банального перепихона на один раз. Ни морально, ни физически организм удовлетворения почти не требовал. Скорее всего, это было одним из побочных действий лекарства. В любом случае, на либидо не приходилось жаловаться.
Жизнь, казалось, оскуднела. Занять себя было совсем нечем. К концу первой недели Юнги обратился к Хёнйолю с вопросом о поиске ночных клубов – мест, где можно выступить со своей музыкой. Ему было достаточно хотя бы одного названия. Договориться удавалось без проблем – Шуга обладал несоизмеримым музыкальным талантом и довольно привлекательной внешностью. Поэтому одного прослушивания хватило, чтобы следующим же вечером он уже стоял на подиуме, зачитывая строчки, что искрили депрессией, горем и матом. Людям он нравился.
– Почему ты не пробьёшься в мировые звёзды? – спросили однажды.
Юнги не ответил. Это было очевидно – тогда его найдут. Первая неделя заканчивалась, а от мании преследования никак не удавалось избавиться. И если со своим лицом не хотелось расставаться, то волосы были слишком заметной деталью во внешности. Они белые, белее только-только выпавшего снега. Такие невозможно в салоне выкрасить. Поэтому юноша хватает с полки первую попавшуюся коробку, даже не смотрит на цвет. Сам себе дома устраивает парикмахерскую, красит волосы. Теперь они лазурные. Главное – следить за корнями, чтобы не выглядеть, как идиот.
И даже тут Юнги приключений найдёт. Потому что Хёнйоль – бандит. И он тянет в это его самого, который только спокойно дышать начал. Всё тут уже знают: кто он такой, откуда, и какая награда будет за него. Его ещё не выдали исключительно по доброте душевной. Хотя нет, Шуга – инструмент, которым можно избавиться не только от Хосока, но и от Намджуна.
Мин от таких мыслей буквально трясёт, выворачивает наизнанку. Тут никто не пытает, ничего не требует. Просто и ясно сказали, что так и так, что вот теперь ты – оружие в чужих руках. Блять. У Юнги не больше никаких сил, он отрывается на полную катушку.
Завтра жизнь может закончиться. Завтра он может сдохнуть. Завтра его могут трахнуть. Завтра – всё, что угодно. Не будущее, а сплошной туман с запахом пиздеца, который будто разъедает кости. Ну-ну, Мин Юнги умер, назад пути нет.
Сука.
***
Тэхёну стало плохо посреди ночи. Чонгук пообещал вернуться к обеду и привезти чего-нибудь интересного. Рука тянулась к кнопке вызова врача, но она отчего-то не сработала. В глазах плясали тёмные пятна, уши закладывало. Парень свалил капельницу, вырвал тонкую иглу из предплечья, разрывая кожу. Боль проходила сквозь тело, будто били подушкой через слой пенопласта. Ким сощурился, чувствуя, как не слушаются руки. Он нашарил телефон на прикроватной тумбочке; ярлык вызова Чонгука был вынесен на рабочий стол, поэтому, приложив усилие, Тэхён смог попасть по зелёной иконке. Юноша звучал совсем не сонно, видимо, был занят. Тэхён прохрипел в трубку, что ему очень нехорошо, что он будто на грани смерти и кнопка не работает. Дальше его голос пропал, осталось только сдавленное дыхание, которое становилось всё тише и прерывистее. Чонгук только успел сорваться с места, как поднял на уши всю клинику. Он пролетел мимо Намджуна, который, только заслышав имя брата, вскочил тоже, пулей.
– Состояние крайне тяжёлое, – сообщил врач, – его организм отторгает донорскую кровь, хотя группа и резус-фактор подходящие. Мы вынуждены ввести его в искусственную кому, пока не найдём причину такой реакции.
Чонгук хватает мужчину с поросячьим лицом и крысиными глазами за грудки, выжидающе смотрит на него, а потом шипит раненым зверем. Он изучил медицинскую карту своего “папочки” от и до.
– У него такая реакция на потерю крови, блять, – взрывается Чонгук.
– Но мы уже три дня не вводили ему фрагмин, – пропищал врач, – немедленно на операционный стол его, струйное переливание пяти процентного раствора глюкозы. У него внутреннее кровотечение, перед сном он жаловался на странный привкус во рту и недомогание. – Мужчина обращается к сестре, – кто-то желает ему смерти, притом настолько мучительной.
Чонгук белеет, отпускает доктора и прислоняется к стене, сумасшедшим взглядом бегает по стене. Теперь нет нужды вводить его в искусственную кому, он сам может отправиться в неё. Юноша мчится к палате, смотрит на бледное лицо своего любимого сквозь толстый слой стекла. Глаза у Тэхёна пустые, но он видит Мина, стоящего в коридоре. А затем роняет голову и снова теряет сознание. У Чонгука будто сердце вырвали. Он не слышит собственный голос, не слышит, как зовет его. Он оседает на колени, упирается лбом в гипсокартоновую стену и понимает, что ничего не может сделать, не может помочь страдания облегчить. Боль чувствуется буквально физически. Она острыми когтями вспарывает грудь, чтобы посмотреть на цветущую душу, растоптать её в пыль. И Чонгук осыпается пеплом в ноги любым богам, в которых только может поверить. Просто спасите его, он даже готов продать душу дьяволу.