В любом случае, Мин уже, наверняка, знает. Поэтому Хосок просит Джина остановить его, спасти, вытянуть. Когда тот отпирает дверь в комнату парня, держа в руке телефон, то видит, как тот готов уронить из-под ног стул и повиснуть в петле. Сокджин включает громкую связь, просит мужчину на той стороне сделать хоть что-то. Они успевают буквально из могилы юношу вытащить, отсчёт шёл на секунды.
После этого они, наконец, позволили Чонгуку увидеться с братом. Тот был в бешенстве, когда смотрел на своего исиощённого разбитого хёна, клялся затолкать Намджуну пистолет в задницу и даже почти кричал. Юнги жался к нему, будто новорождённый котёнок, смотрел глазами своими вокруг, переплетая пальцы. Их оставили наедине почти сразу. Чонгук ждал объяснений, но получил только море лжи, в котором его брат утопает, уже не доставая до дна.
Куки правды знать не должен. Потому что Юнги сам пробежался где-то, наверняка, дело рук Хёнйоля. Этот мудак казался подозрительный с самого начала, но больше никто не рисковал соваться к Шуге – живому выражению искусства и пафоса в теле чертовски красивого парня.
Чонгук не бахвалится новой должностью перед братом. Этого вообще не стоит знать никому, кроме него и Намджуна. Тэхён, знаете, не в счёт. От него ничего не скроешь, пока он цепляется исхудавшей ладонью за шею и просит наклониться. Он дарит опьяняющий поцелуй со вкусом таблеток, от него пахнет взрывом и больницей. Ким приходит в себя, по кускам собирается в одну натянутую струну. У него каждый инстинкт обострён. И один из них за Чонгука тревогу бьёт трелью сотни звонков.
– Чонгук, ради всего святого, не суйся, – слова даются тяжело.
Тэхён чувствует себя лучше, но всё ещё не может смириться с фактом: он инвалид. Мысли о том, нужен ли он своему любовнику такой, сломанный, развороченный, ни на что не годный и уродливый, посещают голову всё чаще и чаще. Ими буквально живёшь, потому что ничего не знаешь, все молчат, будто немые, будто рыбы. Тэхён себя от прошлой жизни отрезал, или его отрезал кто-то другой. Но он чувствует себя лишним в том мирном обороте, где нет перестрелок и кровавых рек, где мученики не кричат его имя, содрогаясь от боли.
Чонгук видит это, но рот держит на замке. Так безопаснее. Он обещает позвонить, как появится свободная минутка. Сегодня церемония. Сегодня тот самый день, когда палача представят на всеобщее обозрение других кланов. Когда каждый сможет убедиться в правильности выбора одного из глав великих кланов. Когда каждый будет визжать, поджав хвост, от страха. Так было на тэхёновой церемонии.
Чонгук собирается не спеша. Красная рубашка под чёрным строгим костюмом смотрится достаточно вульгарно, но изысканно. Будто вишенка на шоколадном торте. Он завязывает шёлковый галстук. Нет ни капли волнения, сомнений, что что-то пойдёт не так. Потому что Чонгук страшнее Тэхёна, страшнее того палача, который казнь видит жестокой игрой. Для него это инструмент вымещения своей злости.
Он Тэхёна любит, потому исполняет его предназначение, будто своё. Мин не создан для той жизни, к которой его существование сводится. Он кровь не любит, потому что столько раз видел её на Юнги. Она растекалась ёбаным вальсом по его коже, по ранам, и по чонгукову сердцу, которое час от часу становилось черствее, умирало с каждым ударом, всё больнее и больнее делало, проклятым камнем в груди оседая.
Юноша поправляет пиджак и спускается. Его уже давно ждёт чудесный спорткар винного цвета. Который в руках нового хозяина покорно рычит, хоть Чонгук и водить начал совсем недавно. Двигатель шумит так приятно, самая стоящая услада для ушей. Он едет в тот самый дом, где Чимин целовал его, опьянённого наркотиком, где Юнги выдавил мужику глаз. Где всё зарождалось, где чувства медленно открывались. Наверное, он влюбился заново тогда, когда его приревновали. Когда о нем заботились, когда относились бережно и выслушивали всю правду, заглушая противную душевную боль.
Намджун уже ждёт его. Люди вокруг смотрят недоверчиво, недоумённо, презрительно.
– Что, мистер Ким, поменялись шлюхой со своим братом?
Чонгук дёрнулся, с остервенением поправил галстук, принимая бутоньерку из рук дворецкого. Красную розу с чёрными прожилками. Очевидно, её держали в окрашенной индийскими чернилами воде.
Женщина, до этого задавшая неприятный вопрос, вздёрнула брови.
– Ну у тебя, мальчик, и карьерный рост. Вчера подставлял Тэхёну задницу, а теперь занял его место, – злобно прошипела она, взглядом впиваясь в антрацитовые глаза Мина.
Чонгук поджал губы. Произошедшее в их семье во время поездки в Норвегию умалчивали,поэтому всё выглядело так, что шлюху просто отправили поработать не только ртом. Он побелел от ярости, сжал фужер с шампанским до такой степени, что тот лопнул, осколками в ладонь врезаясь.
– И вам приятного вечера, – с ядовитой улыбкой ответил юноша, надеясь, что эта тётка сдохнет в канаве следующей ночью.
Проклятия сыпались со всех сторон. Определённо, выбором Намджуна никто доволен не был. Никто не мог сказать этого ему в лицо, но шепотки прокатились по залу, оглашая вердикт. Каждый считал, что высказаться насчёт Чонгука – его цель на сегодняшний вечер. Но от одного взгляда маслянисто-чёрных глаз кровь стыла в жилах.
Намджун хмурится, бегая глазами по толпе. Здесь нет Чимина, того самого пацана, который вечно в дерьме крутился вместе с его сучёнышем. Он казался сомнительной личностью с самого начала. Вопросов не убавилось, только на них некому ответить.
Чонгук бесится долго. Ему не нравится такое к себе отношение, поэтому он просто сообщает, что Тэхёну одному в больнице плохо и грустно. Естественно, это оказывается хорошим предлогом, чтобы покинуть вечер. Его провожают презренными взглядами в спину. Сколько раз уже пожелали смерти? Юноша сбился со счёта, спокойно принимая оскорбления в свою сторону. О, они все сдохнут, кровью своей захлебнутся.
Чонгук своё место знает, знает себе цену. И отлично знает, что Намджун прикажет грохнуть кого-нибудь красиво и со вкусом, чтобы труп по стене размазало в футуричном стиле, чтобы всех от одного взгляда только выворачивало.
Может, Тэхён поделится своей неприязнью к кому-то, чтобы Мин его прикончил, принося голову на блюде своему любимому прямо в палату. Только вот его папочка больше не хочет играть с чужими жизнями, он тухнет, будто сальная свеча в мраке подвальном. У него будто кислород из груди выбивают, сердце растаптывают. Потому что Чонгук уже не тот Чонгук, который скажет это свое блядское “папочка”, который будет дарить улыбки.
На часах почти полночь, когда в палату распахивается дверь. Тэхён смотрит на него, как на кретина, который себе носок на голову надел. Смотрит и понять не может: что не так? Чонгук опускается перед его кроватью, будто задыхается. Он сплетает пальцы, держит за руку, оставляет поцелуи на коже, от которых горит где-то внутри всё, будто лава раскалённая вокруг костей течёт, ластится.
– Я без тебя не могу. Мне без тебя плохо, – полузадушенно в техёновы ладонь он бормочет.
А Ким ворошит его волосы второй, свободной, рукой, смотрит-пронизывает насквозь всё тело, тянет выше к себе его голову, чтобы оставить поцелуй на губах. На языке оседает привкус ярости чонгуковой, которая внутри кипит, взрывается, бросается всполохами искр и пламени.
– Я тебя люблю, – устало вздыхает Мин, глаза прикрывает, присаживаясь возле постели.