– Я тобой одержим, – полусмеётся Тэхён, снова целуя.
А кто по кому с ума сходит больше – похуй. Они друг для друга почти как воздух, от которого вроде горит всё внутри, окисляется, а без него один путь – могила. К чертям всё, они и так тем занимаются, что нормальным людям не дано. Они решают, кому жить, а кому умереть. Но разве это решает не Судьба или Смерть? Блять, нет.
Сегодня они короли. Друг для друга, для ночи, для их общей любви и мученичества с металлическом привкусом крови. Чонгук сжимает его руку до боли. Шрамы крест-накрест его сердце рассекают. А Тэхён на нём ставит заплатки, только лишь бы оно билось дальше ради него.
========== XI ==========
Спустя полгода.
Мир катился в бездну, откуда не было выхода. Внутренние чудовища выли от каждого чуждого разуму шороха. Опасность вилась рядом, буквально в затылок дышала, кожи касалась своими, блять, пальцами. Это было почти невозможно терпеть. Юнги почти с ума сходит от каждого вздоха, хотя, кажется, куда дальше? Он и так чокнутый настолько, что грани между жизнью и смертью уже не видит, мечтает отправиться в ад и там гореть. Потому что ни один дьявол не сравнится к Намджуном, который от проклятий уже подохнуть должен. Прошёл почти год. Что от старого Юнги осталось? Пепел, притом настолько жалкий, что его даже родной брат увидеть не может, не может спасти и вылечить.
День ото дня становилось с одной стороны легче, с другой – тяжелее. Жизнь превращалась в постоянный кошмар, который душил цепко, опьянял мечущейся на задворках сознания гибелью. Настало то время, когда юноша сам себя узнавать перестал, превратился в пустой кусок плоти, рассыпался трещинами под ноги своего, сука, мучителя, обливаясь кровью. Он смотрит на своё отражение и не поймёт никак: когда волосы такие длинные стали. Они опускаются до плеч цветным каскадом лазурного и почти кипельно-белого, сливаются в одно большое светлое пятно вместе с выгоревшим лицом. Он касается рукой стекла, а потом бьёт; осколки неровным шумным дождём опускаются под ноги.
От Юнги, и впрямь, ничегошеньки не осталось. Не спасти его жалкие остатки ни Хосоку, ни Чонгуку, которые своими делами заняты, им не до чужого саморазрушения. За полгода шрамы на теле зажили, оставляя на теле белые нежные полосы шрамов, тонкие-тонкие, будто ниткой обхватывают его руки и ноги, сжимают, оставляя следы, затягивают путы, перекрывая доступ крови к конечностям.
Ему дышать нечем, когда Джин стоит перед ним, подпирая плечом резной дверной косяк, не поднимая глаз. Он просто умер вместе со своим Хоби, опустился в самую глубокую и тёмную пучину Чистилища, где воздух пропитан ядом, что на вкус – раскалённое железо, обжигает глотку до кровоточащих ран. Впервые за несколько месяцев парень снова бьётся в истерике, разбивая своё новоприобретённое самообладание в щепки. У него нет сил даже кричать, просто смотрит на Сокджина полусломанного, который едва за собой ноги волочит, пустыми глазами, на дне которых чёрное море проклятое.
– Он всё тебе оставил, и своё сердце – тоже, – у мужчины всхрипший голос, тяжёлый взгляд и лицо бледное, бледнее, чем у самого Юнги.
Мин опускается на колени, прямо в осколки от разбитого зеркала, смотрит на своё расколоченное отражение в сотне маленьких стёклышек, которые в приглушённом свете тихо и ненавязчиво блещут, ловят своей гладкой поверхностью проскользающие в комнату лучи солнца. Ему от одной мысли дурно, что Хосок теперь лежит в гробу, что он больше никогда не поцелует, своими глазами-солнышками на него не посмотрит. Комок подкатывает к горлу, и юноша всё-таки испускает настолько болезненный вдох, будто каждое биение сердца кости ему крошит. А оно почти так и есть, что только руки не трясутся. Слёзы уже выплаканы, дела переделаны, а единственный любимый – мёртв. И Юнги чувствует, как разбивается, как не может больше собирать того себя, который я.
Намджун смотрит на него из-за джинового плеча, перенимая на себя весь тот яд. Он смирился, давно смирился, что от обычного влечения и бешенства так себя не ведут. Он к нему не притронулся ни разу за те полгода, даже не целовал. Мужчина рукой ворошит свои волосы, думая, что он из чудовища превращается во влюблённую школьницу. Он любит, но совсем не так, как в книжках написано. Это даже не одержимость, просто какая-то ебанутая болезнь, которую у психиатра бы вылечить и спокойно жить. Так нет же, он ждёт, пока эта зараза в его сердце корни пустит, чтобы навсегда и насовсем. И ему, знаете. совсем Хосока не жаль, который, скорее всего, был единственным препятствием на его пути, не считая юнгиевой гордости.
Это просто ебанутость какая-то, потому что нормальные люди так не делают. Не держат за руку, предлагая нажраться до полусмерти, выпасть в алкогольную кому, забыться. Мин не знает: можно ли верить? Отметка мечется на той нейтрально грани, когда похуй уже совсем. И в своей глубочайшей истерике он совсем не против напиться, чтобы выбросить такие мысли из своей башки, чтобы наутро горе было где-то за стеной вакуума.
Чонгук на такого своего брата смотреть не может попросту, задыхается, рассыпается, слышит хруст рёбер, что ломаются под напором кривокосо бьющегося сердца. Он забивается под бок Тэхёна, который осторожно гладит его по щеке. Тэхён чувствует, но почти не ходит – ноги попросту не держат. Врачи говорят, что такое чудо они видят впервые. Потому что при его травмах возможность восстановления почти нулевая, один на миллион просто.
Чонгук на него смотрит, а потом переводит взгляд на руку, лежащую на его бедре. Один только вопрос: ты что дурак? Ким качает головой, тянется за поцелуем.
– А если у тебя откажет что? Совсем с катушек слетел? – юноша отодвигается от его лица, но затылком упирается в стену.
– Я спрашивал у врача, он всё разрешил. Я же почти здоров, не считая некоторой мышечной дистрофии и остаточного нарушения координации, – он всё же прижимается своими губами к его, проникает языком в его рот, встречая слабое сопротивление; оно скорее для приличия, – что ты ворчишь, как старушонка привокзальная?
Тэхён улыбается, обнажая свои белые зубы, ловит вдох своего чертёнка прежде, чем снова целует, глубоко и неспешно, будто не их жизни каждый день висят на волоске. Мин не слишком опостыло относится к сексу, скорее, он не бросается на любую возможность потрахаться. Он подождёт, если нужно, у него есть ещё время. А теперь, когда он буквально от другого человека зависит, это не слишком и важно.
Тэхён наоборот думает, что упустит своё сокровище, если будет валяться в постели и кататься в кресле-коляске. Поэтому прелюдию он оставляет на потом, сразу почти растягивает тугого после отсутствия близости парня. Чонгук только от ощущения пальцев с ума сходит, ворочается, скулит. Он сидит на тэхёновых бёдрах, елозит, чувствуя упирающуюся в его ягодицу эрекцию. И улыбается своей той самой улыбкой первой сеульской бляди.
– Я ни к кому не уйду, слышишь, никогда, – Ким в себя каждое слово впитывает, готовый кончить от любимого голоса, срывающегося на полушёпот от каждого движения.
Парень без него отвык совсем от секса, теряется, как девственница. Но направляет член в свою дырку всё так же умело, как и те полгода назад.Тэхён свою жизнь без этого не представляет, когда смотришь на тяжёло вздымающуюся грудь, трясущиеся пальцы, на движущиеся бёдра. От всего этого кружит голову, будто на карусели катаешься. Чонгук сжимает горячую плоть внутри, понимая, что всё это так сложно. У него от эмоционального истощения скоро сердце лопнет. Юноша совсем не контролирует себя, когда с блядских стонов срывается на первый в глазах Тэхёна плач.
Ким теряется, когда горячие слёзы обжигают грудь. Он целует пацана так по-детски, буквально чмокает, чувствуя, как членом по самые яйца в него упирается. Самое оно и время, для эмоций, когда стоны от приближающегося оргазма едва удаётся сдерживать. Только Мин царапает его плечи, вновь бёдра подбрасывает. Они просто сидят друг на друге. И Тэхён чувствует плоть возбуждённую. упирающуюся в его живот. Он окольцовывает её пальцами, дрочит не спеша, растягивая удовольствие, вслушиваясь в гортанные глубокие стоны, которые почти музыка для его ушей.