Он оборачивается на дверь и устрашающим тоном оглашает приговор:
– Убирайся.
Чонгуку на это сказать нечего. Его оправдания ничегошеньки не стоят, совсем ничего. А смотреть на него такого, разбитого, развороченного, почти не выходит. Юноша чувствует, как сердце сжимается тисками. Он разочаровал его снова. И снова во всём виноват, блять, Чимин, которого впору грохнуть бы, только оснований раньше не было никаких. Мин молчит, смотрит в пол, тяжело вздыхает. Он чувствует, как кровь струится по бедру под пыльными чумазыми брюками, но стоит тут.
– Я не уйду от тебя. Никогда, ни за что, – Тэхён пожимает плечами, достаёт пистолет направляет его на юношу.
– Иди и блядствуй со своим Чимином, пока живой.
Чонгук смерти не боится. И тона этого загробного, убитого – тоже. Он прихрамывает, но подходит на такое расстояние, что дуло пушки упирается ему прямо в грудь, туда, где сердце колотится. Он говорит, мол, давай, выстрели. А у Кима от одной такой мысли руки трясутся, потому что он без него не сможет. И боль ему он причинить не сможет, только себя сломает, разрушит, осыплется, будто листва осенью.
Мин опускается перед ним на колени, думая, что сейчас потеряет сознание, если сдвинется ещё хоть на миллиметр. У него картинка в глазах плывёт цветастыми пятнами, пока он вырывает у Тэхёна из рук бутылку с водой. Его глаза кричат: Н Е С М Е Й. И всё в один миг большой темнотой расползается. Только юноша опирается на свою руку, фокусирует взгляд на измождённом тэхёновом лице. Он чувствует, как закладывает уши, кровь от головы отлила; ему бы прилечь на десять минут, перевести дух. Только нет этого драгоценного времени, оно столького может стоить, что проще сдохнуть.
– Я, знаешь ли, – Чонгук разбито усмехается, – совсем не романтик, совсем не тот, кто может сделать всё это вот так. У нас нет времени, ни одной лишней секунды нет, которую я бы мог промедлить, – юноша шумно сглатывает, переплетает свои пальцы с его, полупустыми антрацитовыми глазами ловит взгляд Тэхёна, который белее снега сидит, слушает, вздохнуть боится, – поэтому я должен сказать это. Я не просто тебя люблю, не просто схожу с ума, теряю голову от одного твоего голоса. Это не одержимость, это нечто, что гораздо больше любой зависимости. Ты делаешь меня счастливым, просто потому что живёшь, и я больше ничего бы от тебя не потребовал. Но если я останусь один, то моё сердце разорвётся от боли. Я задам тебе первый и последний раз в жизни этот вопрос: ты готов встретить со мной конец этого ёбаного мира?
Тэхён глотает комок, вставший в горле, сжимает крепче отчего-то ледяную чонгукову руку. Он чувствует, как всё внутри взрывается, и оттого он не может вымолвить ни слова. Он чувствует запах крови, смотрит на испорченные песочные брюки, белеет.
– Кукки… – задыхаясь, шепчет он, пытаясь притянуть к себе парня целиком.
Тот качает головой, извлекает нож и кармана и засучивает рукав. На протесты Ким смотрит, изгибая бровь. Абсолютно не ясно: что он собирается сделать. А он выводит на своём предплечье ножом кривоватое “Тэхён”, оставляя глубокие раны. Шрамы там навсегда останутся.
– Считай, это вместо обручального кольца. Это – моя клятва. И я своей жизнью клянусь, что никогда её не предам. Я только твой.
– Только мой, Чонгук, – заканчивает за него Тэхён, – а теперь я позову Юнги, и мы отвезём тебя в больницу.
Юноша повис у него на плече, погружаясь в темноту. Дома был только Джин, который тащиться в клинику отказался и занялся всем сам.
– Где Юнги?
– Прощается, – односложно отвечает Сокджин, ловя на себе недовольный тэхёнов взгляд, – коней попридержи, олух. Я – врач, и в сексуальном плане меня твой герой недоделанный не интересует, – огрызнулся мужчина, раскладывая еле шевелящегося Чонгука на диване, – брысь отсюда, не стой над душой.
Тэхён катится на кухню, чтобы с задумчивым видом тянуть рамён, Дожили.
А Юнги, и впрямь, стоит, прощается, глядит в непроглядную мглу внутри своего сердца. Он сидит на корточкой перед могильной плитой Хосока, молчит, сжимая в кулаке гильзу. Он знал, что это – его последнее письмо. Он знал, что умрёт быстрее, чем ему дают врачи. Он знал, что его мальчик справится. Знал, но не изволил даже вымученной улыбки подарить на прощание.
– Сука, – сипло бормочет юноша, доставая скрученное в рулон письмо.
“Привет, Юнги.
Если ты читаешь это, то я, видимо, уже мёртв. Я ужасно скучаю по тебе. Вспоминаю сейчас нашу первую встречу. Тогда письма писал мне ты. Если бы я не был таким чёрствым, наверное, тотчас бы расплакался.
Ладно, я не об этом хочу сказать тебе. С самого момента моей смерти, как только я склею ласты, всё моё имущество, люди, власть – твои. Моё сердце будет принадлежать тебе навеки и так, а это я не смогу доверить никому другому.
Знаешь, есть много вещей и не так много места, чтобы я смог передать тебе это послание. Я хочу сказать, чтобы ты берёг Джина и Джуна. У них есть только они. А теперь в их ебанутую семейку и ты вклинился вместе с Чонгуком. Я думаю, они с ТэТэ будут счастливы, несмотря на все те трудности, что преподнесла им жизнь. Но Намджун любит тебя. Не так, как это делаю (в твоём случае, уже делал) я. Он садист, который грани не знает, он не слишком долго знаком с тобой. А ты растопил его сердце, потому что “Я впервые вижу суку, которая даже с моим членом внутри будет пытаться меня задушить”.
Я скучаю по тем временам, когда мы всё время были вместе. Прости, что бросил тебя тогда. Я боялся причинить боль тебе (чем я прикрываюсь, боялся, что не смогу тебя отпустить). Мне трудно смириться с мыслью, что ты теперь принадлежишь моему дорожайшему другу да ещё и в качестве вещи.
Не бросай рэп, музыку, занимайся, чем нравится. Спасибо, что позволил мне любить тебя.
Твой Хоби.”
Юнги опускается на колени, сминая листок в руках. Он, вроде, уже все слёзы выплакал, но они, блять, продолжают литься дождём, падают в сырую землю. Он не просрёт наследие Хосока – один из величайших кланов Кореи. Но и сам не сможет справиться. Сейчас Намджун на его стороне, только рад помочь справиться с этой ношей. Мужчина ждёт его в машине за изгородью кладбища.
– Я отпускаю тебя, – шепчет Мин, стряхивая с надгробья капли своих слёз, – мы ещё встретимся, но у меня пока есть дела. А пока я отдам своё разбитое сердце другому, ты уж прости.
Юноша утирает лицо, глаза, поднимается и идёт прочь. Он этот город опустит в ад своими руками, сожжёт и пепел по ветру развеет. Горите.
Комментарий к XI
Чуваки, следующая будет последней
========== XII. ==========
Юнги треплет свои отросшие волосы, накручивает прядь на палец. Жалко так вот просто отрезать. Они стали тем последним звоночком, сигналом, что Мин Юнги умер, опущен на дно, гниёт там и разлагается. А теперь есть монстр, который всех до Гонконга доводит своим поведением. Ему нравится это главенство. Намджун, видимо, совсем не на это рассчитывал, потому злится, наматывает круги, ищет союзников. Но он не может совершить переворот никоим образом – с ума сходит от одной мысли потери.
Хосок будто по макушке своему нерадивому наследнику стучит. Потому что Юнги переворачивает всё с ног на голову, не гнушается даже самым близким друзьям Чона к глотке приставить лезвие: позлить, напугать, обратить в своих союзников. Его стресс где-то на самом дне, под десятками тысяч километров тяжёлой воды, под непроглядными толщами. И там этот маленький мальчик, Судьбой измученный, слёзы льёт, рассыпается, сдирает с себя кожу, до крови царапает. А снаружи Юнги пистолетом машет, простреливает чью-то сальную и, блять, противную голову.
– Не забывай, что ты – моя шлюха, – Намджун дёргает его за отросшие волосы на себя, сжимает бёдра, вдыхая запах безумия-мести.
Юноша от таких слов хочет впасть в ярость, лицо расцарапать, вырвать сердце и растоптать. Но его развозит от желания, тяги, и он только целует смазанно в губы, упивается короткой лаской. Мин слышал, как замок дверной щёлкнул, когда она захлопнулась. И воздух будто потяжелел, опустился весь к полу, оставляя наверху только вакуум, от которого в ушах шумит.