– Предпочту слово “любовник”, – горячо вздохнул Юнги, – не забывай, что я больше не пешка в твоей игре, не дешёвая лохушка, которую ты сможешь поёбывать, когда тебе вздумается, – он вцепился ладонью в его шею, чувствуя, как под большим пальцем перекатывается намджуново адамово яблоко.
Мин знает, что если правильно направлять, то от оргазма искры из глаз посыплются. Только Намджун трахает жёстко, размашисто, натягивает на свой член, заставляя юношу упереться локтями в стол. Он чувствует влажный горячий язык где-то на загривке, жаркую хватку ладони на своём паху. Приходится кусать себя за запястье, чтобы стоны не вырвались из глотки. Смазка течёт по ногам, пока мужчина давит на спину своего любовника, заставляя того оттопырить задницу. Юнги прогибается, сдавленно полукричит, чувствуя, как член упирается в него, вдалбливается до предела, выбивает кислород из лёгких.
Внутри него холодная глубокая дыра, боль разрывает грудь крест-накрест, заколачивает ржавые гвозди в сосуды, растекается по крови ядом. Одиночество. Оно врастает под кожу, корни пускает в плоть. И сколько Чонгук ветви не дёргает, оставляя кровоточащие раны, оно не уходит, только глубже проникает, вплетается в вены и артерии, соединяется с организмом. И Намджун пальцами раздирает заросли, что буквально наружу лезут, пронзают кожу, цветут, распускают ядовито-жёлтые бутоны.
Жизнь превращается в один сплошной кошмар. Юнги больше не Юнги, не Мин. Он Огюст Шуга, наследник-приемник Чон Хосока. Самое большое чудовище, блять, а Корее. От него пахнет кровью, страданиями и одиночеством. Юноша чёрной розой цветёт, шипами чужую плоть ранит, становится самым красивым цветком. Его не уважают.
– Как чью-то шлюху на собрание пустили?
Юнги не помнит, как спустил в него весь магазин, размазал содержимое его черепа по стенам. Как все вокруг содрогнулись, пока парень расстреливал человека, оскорбившего его. Сначала пальцы, потом локти и колени, плечи, бёдра, живот, грудь. И только затем контрольный в голову, который оглушает, складывает хрупкое костлявое тело пополам, буквально ломает.
Он себя чувствует херово, разбито. Всё внутри тяжело стучит. Клан Мин прежде был его семьёй, домом, пусть и не самым уютным, радушным, любимым, но домом. Блять, домом! А теперь они поднимают, будоражат волну ненависти и кровопролития вместе с китайцами и японцами. С якудза и прежде были относительно напряжённые отношения. Их не устраивали морские каналы, насчёт которых и до сегодняшнего дня велись переговоры. Всё сложилось так, что Юнги лишился всего продукта. Другого выхода нет.
Войну объявили не они, а им. Намджун чувствовал кипящее бешенство, Чонгук точил ножи, мечи, прочее холодное оружие, распихивал патроны и гранаты по карманам на одежде. Долго и сентиментально заливал Тэхёну в уши дерьмо, поэтично присыпал всё это признаниями в любви.
– Бей сразу в голову, – равнодушно заявляет Тэхён.
У него внутри всё переворачивается от клокочущей злости. Или это страх? Он не знает, только дышать не может нормально, теряется от тошноты и бледнеет, глядя на Чонгука. У Чонгука сердце разрывается в клочья, когда он смотрит вот так на того, кто отобрал этот орган злосчастный в свои руки с длинными пальцами. Это – если не пиздец, то хрен знает, что такое. Потому что ради него слышится, видится, дышится, живётся. И воздух изнутри сжигает всё, печёт, плавит, только шипит всё, будто масло.
Тэхён слышит, как его раскалённое сердце рёбра немедленно обугливает, чует запах жжёной плоти – своей – и задыхается. Тяжело отпускать на войну того, кто ещё жалкий год назад смущённо жался под бок от шума выстрелов; Чонгук вырос, корни пустил в тэхёново сердце, расцвёл, превратился в огромное сокровище. Это всё сложно понять и принять, – если бы Ким мог, он бы расплакался, но слёзы давно высохли – оно такое отвратительно колючее, режет-царапает кожу, душу, разум.
– Ты только вернись, – осторожно Тэхён шепчет, рукой тянется к щеке бледной, но нежной по-прежнему.
– Обязательно.
Дверь в комнату хлопает. Война объявлена и обратного пути нет. А у Чонгука нет выбора: палач почти не имеет прав, только обязанность всего одну – убей или умри. И Намджун трудно смотреть на брата, который глазами его провожает и может только ждать. Прежде они были бок о бок, прикрывали друг другу спины от вострого ножа врага. А теперь что? Теперь Тэхён тает медленно, будто мартовский снег, топится, растворяется, исчезает. Его страшно коснутся, где вся эта непробиваемая сила? Он взрастил это в сердце чонгуковом, отдал всё, а теперь старого себя, жестокого, кровожадного убийцу, найти не может. Слишком сложно, слишком.
Сам Намджун тоже не узнаёт себя. Юнги всё дальше. То был кожа к коже, совсем близко, что можно было пульс расслышать, который отстукивал раз за разом “НЕ-НА-ВИ-ЖУ”. А теперь он самостоятен и опасен, как метеорит. Только почему-то тянет не к Земле, а к этой ебучей комете-истребительнице. Она просто тупая ледяная глыба, но всё жизненные ритмы нарушает. Очевидно – опять всё пошло по пизде.
– Я хочу провести с тобой свою последнюю в жизни ночь, – как-то разбито, совсем на грани бормочет Ким, тянет к себе худого парня, утыкается носом в макушку и по новому заживает, будто швы на каждую рану накладывают неспешно-нежно.
– Я не позволю стать ей последней для тебя, – Мин смотрит на его руки, сомкнувшиеся на животе, из-под полуопущенных ресниц, вздыхает, – потому что я тебя ненавижу и на этом ещё целым держусь.
– А я вот тебя люблю.
Хочется сказать, что поздно пришёл. Его сердце уже рассыпалось, и оно, блять, не феникс, не восстанет из пепла. Юнги смеётся, тихо так вздыхает, чувствуя, как всё в струну натягивается и рвётся. Рвётся от одного только ощущения горячего тела, к спине жмущегося. Этот мудак не лжёт, его организм лгать не может. Слышно, как колотит его всего, пока он сжимает руки на тонком стане юноши. Мин запрокидывает голову к нему на плечо.
– Ты меня люби, сколько хочешь, – будь Юнги прав, он бы послал на хер, только не просится это сорваться с языка, – а я тебя ненавидеть продолжу. Мне от тебя тошно, но я к тебе слишком привык. Мы вместе не двадцать один день, а раз в десять больше, и это уже как рефлекс выработалось, сживилось, насквозь пропиталось со мной. Как, блять, кусок моей нервной системы, которую ты растоптал. Ты в неё, сука, вплёлся куском моей плоти.
Намджун не знает, что ответить. Потому что его слова, они ничего не стоят перед этими, что он услышал секунду назад, впитал в себя, выгравировал на сердце где-то. Это всё не менее сложно, чем Тэхён, поэтому он отбрасывает мысли, мокро целует в шею и забывается. Иногда нужно снимать стресс. У Юнги моральная паника, которая растопляется под жаркими ласками тут же. Он про неё не вспоминает совсем, чувствуя, как грубые пальцы вплетаются в его отросшие волосы, тянут чуть назад. Ему нравится процесс и все вытекающие.
Киму впервые сказать нечего. Этот парень сосёт, как самая дорогая шлюха Сеула. Она уже стоит сердца короля, а дороже в этом пропащем городе только сердце этой, блять, проститутки. И уже очевидно, кому оно принадлежит, просто играют в гордость и предубеждение. Только вот это не кино, потому Юнги с глухим причмокиванием пропускает член за щёку, чуть царапает зубами нежную кожу. Он прислушивается к гортанным стонам над своей головой, пропускает плоть в горло, повышая ноту. И это больше похоже на издевательство, чем на ласку. Но у Мина совсем нет желания возиться долго; он качает головой ритмично, берёт на всю длину, свободной рукой упираясь в бедро любовника.
– Я тебя отодрать хочу, как последнюю сучку, – горячо выдыхает Намджун, притягивает голову юноши, чтобы впиться в губы.