Он смакует каждый поцелуй, будто самое дорогое вино. Каждое касание на вес золота, стоит миллионы миллиардов. Столько денег на всей земле нет, сколько мужчина готов заплатить за него, за его сучью улыбку, за его лисьи глаза. Только оно всё бесценно, оно принадлежало только одному в этом мире человеку. А теперь оно никому не принадлежит. Но кто запрещал присвоить? Поэтому Намджун трахает, будто растягивая удовольствие, медленно, с размахом, вставляя парню по самые гланды, что тот только свои ноги ему на плечи забрасывает и откидывается.
До собрания минут пятнадцать, Юнги оставляет поцелуи на мощной шее, вдыхает привычно-родной запах и вскакивает. Он спешно одевается и просит мужчину выйти. Всё, что только что происходило, останется в этих стенах. Только вот никак не получается эту любовь из головы выкинуть, она будто въелась, пропечаталсь где-то под кожей на каждой клеточке. И она горит огнём, всполохами пожирает все мысли. Этому нет никакого объяснения. Да Мин и не горит желанием раскладывать всё по полочкам, заниматься самокопанием, ломать себя двое-надвое, складывать, расфасовывать по коробкам и пакетам своё нутро, надеясь добраться до кровоточащего сердца.
Они разговаривают долго. Кажется, будто не бандиты, а рыцари круглого стола короля Артура решают свои вопросы. Только Юнги не Артур, он уже и сам не знает, как добиться самоопределения, как из себя правду выудить и не вскрыться, заливая кровью белоснежный пол высотки. Полгода назад всё было совсем по-другому. А теперь от прошлого не осталось и крошки – всё испеклось в самой пучине ада, всё сдохло, ядом отравленное. И юноша осыпается под своё огромное кожаное кресло, потому что на него смотрят все подряд своими глазами и ссутся, как крысы.
План прост. С азиатской стороны конфликта нужно просто договориться о сотрудничестве, не ебать друг другу мозг и разойтись по-хорошему. Только все от жадности давятся, бегают своими сальными глазами по беспристрастному лицу пацана, которому бы ещё учится где-нибудь в колледже, а не сидеть во главе стола с кучей мафиозных авторитетов вокруг. Юнги кидает взгляд на брата; тот напряжён и зол, бледен, как кусок мела, как корабельный парус в детских книжках, который он раньше так сильно любил. Дети дома Мин выросли. И от Минов у них осталось разве что способность выживать, как тараканы, в самой беспросветной пропасти, яме.
Юнги понимает, что всё пошло по пизде, когда он только родился. Он смотрит на Джина, который глазами впивается в него тоже, который сжимает ручку до хруста дешёвого пластика. Их спасёт или чудо, или волшебство. Юноша выходит на границу, к морю, на переговоры совсем безоружный. Старший брат жмётся к нему своим невыносимо мощным плечом, стараясь на себя взять весь стресс. И стоя на пристани, они смотрят на взрослых людей, старше Сокджина на пару-тройку лет. Китайцы и японцы относятся к ребёнку на поле с презрением.
– Кто главный? – с акцентом гнусавит один из мужчин, на что Юнги гордо вскидывает голову, – слюни ещё утирать не научился, сопляк.
– Вы прибыли оскорблять меня или сделку заключать? – юноша опасно сузил глаза.
На несколько минут повисает отвратительное молчание, которое по нежной коже режет, царапает, всё надеется разодрать сердце в клочья. Только Мин оставил его у кое-чьих ног, когда в последний раз целовал Намджуна, когда от гнетущего ужаса подгибались колени и руки тряслись.
– Мы ждали Чон Хосока, – более спокойно отвечает другой мужчина, очевидно, он был из японских представителей.
– Чон Хосок мёртв, – произносит Юнги и сам удивляется, что не срывается на крик; полгода минуло, а раны всё ещё свежи, совсем, – теперь я за него.
Люди перед ним переглядываются. Переговоры длятся долго, мучительно долго. Парень всё думает, когда же у него сердце остановится, когда вскипит кровь, когда он, наконец, сдохнет. Их волнует, что Джин не палач. Обычно на встречи привозят палача, чтобы, в случае чего, быть защищённым. Они ищут подвох, и по-человечески их понять можно. Никто не хочет добиваться своих целей кровью.
– Я думаю, мы можем понести минимальное количество жертв, – мужчина пожимает костлявую руку Юнги, – условия мира нас устраивают. Но только каждый из нас не уверен, на что готов пойти его возможный союзник и так ли ему нужен этот мир. Пусть залогом станут жизни человека, с которым вы приехали.
Мина трясёт изнутри буквально. Он смотрит на Сокджина, которому абсолютно похуй, кажется. Тот сидит, только нервно перебирает пальцами, сжимая зубы.
– Вы простите, но он мой брат, а так же брат Ким Намджуна, – осторожно начинает юноша, – убийство родственников нарушает пункты соглашения.
– Это моя жена, – японец кивает на серьёзную женщину рядом с ним, – знаете, иногда цена мира слишком высока.
Юнги не помнит, как возводит пистолет. Он на грани истерики, он смотрит на преспокойного брата, который улыбается так спокойно, тепло. Просто выстрели, милый – кричат его глаза. Юноша боится, слышит шумные хлопки и звук удара тела о землю. Он держит пистолет, вытянув руку. Сокджин прислоняется лбом к дулу. У него улыбка цветёт на белом лице, на него смотреть невозможно. Мин понимает, что расплачется прямо сейчас, поэтому нажимает на курок, распахивает глаза и смотрит, как братские синеющие губы в последний раз шевелятся. “Я люблю тебя, макнэ. Но я так и не смог тебя спасти”.
Юнги едет в машине в Сеул. Он просто смотрит пустыми глазами в окно, вспоминая, что ему было отведено так мало времени на семью. Если умрёт Чонгук, то он сам сдохнет. Всё изнутри рвёт, юноша воет буквально, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Водитель ничего не спрашивает, смотрит только на дорогу да крутит руль. Только чувствуется, как он винит парня, который и так на куски ломается, даже ненавистью заново собрать себя не может. Она не держит больше, потому что мутировала в нечто проклятое. Это – сплошное блядство, сплошное блядство…
– Хён, на тебе лица нет! – Чонгук подрывается с кресла, смотря на входящего в дом брата.
Намджун стоит чуть поодаль. Джина нет, его не чувствуется даже на расстоянии нескольких метров. Юнги тяжело опускается на колени, путает пальцы в волосах и воет, до синяков впиваясь ногтями в своё лицо. Тэхён, сидящий от мужчины по правую руку, белеет до цвета едва выпавшего снега, хватается руками за горло и пытается проглотить комок рыданий, что внутри застрял. Ему от одного вида Мина глотку раздирает.
Ким приближается к нему, чуть отталкивая Чонгука за плечо.
– Где он?
– СДОХ ОН! СДОХ! – Юнги срывается на истеричный хрип, глядя в шокированные глаза, – я сам его застрелил, – он ухом к груди прислоняется крепкой, вслушивается в пульс; у него так не бьётся, у него сдохло там всё ещё на ёбанном морском побережье, – это было одним из условий мира.
Намджун прижимает к себе его голову, чувствуя холод откуда-то изнутри; чувствуя, как дерёт к хуям душу, как осыпается всё самообладание. Имея, не ценим – потерявши, плачем. И Юнги знает, какая блядь в этом дерьме виновата, какая же он блядь! Он хватает брата за руку, бегает безумными маслянисто-чёрными глазами по его лицу и едва может двинуть губами. Чимин. Юноша догадывался, что его дружок методично потрахивал его мамашу. Он трясёт чонгукову руку, а потом вдруг осознаёт, что не может издать ни звука.
Мин поднимается наверх, достаёт Хосоком подаренную катану и смотрит на наполированное лезвие.
– Всех собирайте. Мы избавимся от этих отбросов прямо сейчас или никогда. Я лично этому ублюдку башку оторву, лично его покрошу, БЛЯТЬ.
Тэхён сидит – ни жив ни мёртв. Дышит едва ли, смотрит на исказившееся лицо своего любимого, размыкает губы, чтобы позвать. Чонгук сам бросается ему в ноги, лепечет что-то полуплачущим тоном. Чонгук чувствует, что не вернётся, что там ему уготовлено испустить дух. Ким смотрит на него глазами стеклянными, руку его сжимает до цветущих синяков, давится воздухом и полунапряжно вздёргивает брови.
– Ты только не натвори ничего без меня, – Чонгук целует его в лоб, поднимается, и вслед за братом вылетает из дома прочь.